— Гостинцев не забыла? — слышится детский голос.
Мечутся на стене тени — взмахи руки, и глазенки гаснут, шевелится одеяло.
А на улице вдруг затрещало — наверное, ударились о забор сани, съехав с обледенелого бугра. Стук в окно и голос ленивый:
— Эй, Петровна, готова ли?
Последний раз погреть руки у пышущей жаром времянки, теперь к дверям. Навстречу пар морозный, как будто дым пожарища. Два слова — и дрогнули заснувшие стоя лошади. Шаркнули сани друг за другом, зазвенел снег…
Ехали зимником в райцентр за семенами, за доломитовой мукой, за горючим для тракторов. Надо было зайти к Свиридову…
Игнат лежал в санях рядом с Любавиным, а то, спрыгнув, шел пешком сбоку, увязая в сугробах. В лесу было тихо, лишь кой-где перемели дорогу заструги. Луна, как сито, сеяла в лес мерцающую тускло пыль, залила все окрест зелено-желтым маслом. Облитые этим маслом, глянцево блестели стволы берез, мохнатые лапы сосен, свисающие к дороге.
Подстреленными птицами, глухо и мягко падали с деревьев снежные шапки. Из конца в конец неслась ругань навыспавшихся людей, вспыхивали цигарки. Негромко пели девушки, как убаюкивали ребенка где-то в этих санях.
Бежали вдоль дороги парни, озорно посвистывая, валились в сани на девчат. Те визжали, выкидывали их обратно на дорогу. Сердито проговорила позади Катерина Быкова:
— Ну-ка, Ленька. Не в свои сани не садись. Ишь подвалился.
Видно, ругала Передбогова. Тяжело стукнулось что-то о дорогу. Кричал заносчиво Передбогов:
— Или я мешок с отрубями… Надо думать.
Игнат вылез из саней.
— Нетерпеливый ты, — сказал вслед Любавин, — все торопишься. Как бы побыстрей.
Не ответил, шел рядом. А Любавин заговорил ни с того ни с сего:
— Думаешь, Игнат, зол я на тебя? Нет, не зол. Не скрою одного: не верил, что сумеешь народ бугровский раскачать… А ошибся. Гляжу, люди другими становятся. Все за колхозную лямку ухватились.
Лошади дружно бежали вперед, догоняя одна другую. Но быстро теряли резвость, опять плелись нехотя, и он догонял Любавина. И снова тот говорил:
— Коль зол бы я был, не согласился в бригадиры… Помню, пришел ты, заговорил о чем-то, даже и не отыщешь сейчас в голове тот разговор. А вот понял я, с чем ты пришел. Помнишь, сказал: «Ну выкладывай, что у тебя за пазухой для меня!» Ты и выложил. А я сразу же и согласие дал. Добром дал, с душой, даже порадовался… Не забыт, значит, Любавин, раз ему вся колхозная стройка доверена.
— Я вас уважаю, Федор Кузьмич, — тихо ответил Игнат. — Какое же тут зло? Зря вы и разговор этот затеяли. Или почудилось что? Если бы знали, Федор Кузьмич, какой хороший пример подали людям!..
Было похоже — заснул собеседник. Игнат даже оглянулся. Улыбался смущенно Любавин, проговорил раздосадованно:
— Вроде бы и старался, бегал, а надо было круче стараться, круче бегать, вот как ты…
— Солдат мне приснился на днях…
— Что? — хрипло спросил Любавин.
— В войну, там, в Германии… Командир велел пулеметы немецкие подавить. А он — заморыш, бледный такой — гранаты свои мне отдал. Нехорошо я о нем подумал. Мол, ты бы сам и бежал. Ну, не добрался, ранило. А пулеметы подавил этот солдат. Может, как и я, истекал кровью, а дополз. Через смерть, может, свою перешагнул, бросил гранаты… Я не смог, ослаб…
Лошади опять понеслись вперед. Сани, поелозив о наледь лесного болотца, понеслись по застругам. Поравнялась Катерина. Позвала, блестя глазами в лунном свете:
— Садись-ка. Под тулуп пущу, нагрею.
Покачал головой, выдавил нехотя:
— Нет уж, Катенька…
Она отвернулась:
— Или влюбился?
Не сразу ответил:
— Человеку положено любить…
Катерина с яростью опоясала кнутом заиндевелые ноги лошади…
IX
Морозным утром Игнат забежал на конюшню. Сучков сунулся было в денник за лошадью.
— Э, нет, — остановил его Игнат. — Выводи любавинского. Наступила пора — торф на Волчье поле сегодня везут.
Рот открыл конюх, шлепнул длинным рукавом тулупа. Засеменил в дальний угол. А подведя жеребца к порогу, заговорил, покуривая морозным паром:
— Знал я, что придет это время. Вот и кормил, холил его, стерег.
— Ты бы других стерег. Не помнишь осень, огурешников своих?
— Игнат Матвеевич, — взмолился конюх, — уж и так досталось…
— Ну, ладно, ладно, — засмеялся Игнат, — а конь самых настоящих арабских кровей.
Вывернув из-за леса, увидел вдали силуэты лошадей, людей. Обозы шли с болот длинной вереницей. Он подскакал как раз, когда первая лошадь ступила в сугроб поля. Шагающий впереди Терентий Березкин, с белым замороженным лицом, закричал, мотая головой: