— А к самому времени поспел!
Жеребец рванулся вперед. Игнат удерживал его сердитыми окриками и все оглядывал людей, идущих мимо с вожжами в руках: Веру Гумнищеву, Матвея Шихова, Наталью Бородину…
Пришли на подмогу колхозники из бригады Тулупова. Увидел Федора Поганкина с голузиновскими. Припомнил сразу, как сидел он на скамье летним утром, забавляя котенка штрипками от подштанников, хмурый, недовольный. Сейчас был добродушен, с улыбкой на малиновом лице…
Смотрел на запорошенного снегом Паньку Горшкова. Неуклюжий, по-медвежьи раскачиваясь, парень кричал хрипло:
— Н-н-о, лохмоногая…
Как-то заявился в контору Панька, посмеиваясь, сказал:
— А мне пока делать нечего, Игнат Матвеевич. Поставьте в бригаду. Денек-другой поработаю, чтобы сила не пропала.
А с того дня прошел уже месяц. И не уйдет, пожалуй, Панька больше из колхоза. Говорят, сватается к Тоне Лохиной…
Матерился беспрерывно Передбогов. В нескольких шагах от Игната вдруг злобно огрел лошадь по голове вожжами. Та рванулась, забилась в сугробе. Орал:
— Ух ты, стерва…
— А за что ударил — сам не знаешь, — сердито крикнул Игнат.
— Ее надо ударить, — проворчал Передбогов, заставив Игната крепче сжать в кулаках поводья, заставив подумать: «С этим еще столкнемся, и с Семовым, и с Гомзиным, и с Быковым…»
У Якова Филатова от холода посинели нос и губы, как будто ветер швырял в лицо парня пригоршни синьки. Что-то крикнул Яков — ветер проглотил слова. Вспомнилась Шура. Пришла два дня тому назад, освобождение принесла от работы. Только легкую работу может выполнять, — писал Никифор Сарычев. А причина — будущий ребенок…
Далекий гул заставил обернуться. От села шел трактор с санями, груженными навозом. Летели с гусениц снежные комья. Качались на санях парни, девчата.
Выглянул из кабины Матвей, вскинул руку. Игнат помахал в ответ.
Вот отшумят зимние вьюги, и он, Матвей Родин, выведет сюда свой трактор. Опустит плуги в землю, и побегут пласты…
Игнат не замечал теперь хлещущих в лицо порывов ветра. Он видел этот весенний день, Нагретый пар от черной земли и рокот мотора, гаснущий в лесах. Он пойдет следом за Матвеем по глубоким бороздам, разгоняя грачей. Где-то присядет на корточки, запустит пальцы рук в пласты, разломит их — и запахнет хлебом…
Оглянулся. Увидел в белой дымке купола монастыря. Парили они над землей. Послышалось в свисте морозного ветра отцовское: «Что моя жизнь? Тьфу, да и только».
Запершило в горле, и губы дрогнули. Поспешно стал растирать щеки мерзлым рукавом фуфайки, пробормотал:
— Ну-ну, этого еще не хватало…
А обозы шли, и скрип полозьев звучал в воздухе словами однозвучной зимней песни.