Она проявилось и в этой картине. Блеск мокрого дерева, люди, балансирующие в движении из-за качки, тяжесть и неподатливость рвущегося из рук матросов паруса… Всё это на фоне огромных волн и молний, которые также были тщательно прописаны. С волнами пытался справиться трёхмачтовый парусник, но его потрёпанный вид и действия экипажа говорили зрителю о том, что даже у такого гиганта ничего не получится. Корабль опасно накренился вперёд, а в его корму вот-вот была готова ударить волна. На носу, под кливером, стояла девушка.
Неискушённый зритель, возможно, решил бы, что она нужна как элемент романтики и для подчёркивания накала страстей, но те, кто знал о маниакальной любви Тимофея к деталям, могли, вооружившись лупой, увидеть, что это Галя. Крошечная фигурка ничем не выражала страха перед стихией: наоборот, она явно наслаждалась огромными волнами, грозой и ветром. Тим объяснял Гае, что у женщин есть особая связь со стихиями, и эта – кстати, единственная на полотне – воплощает в себе их повелительницу. Галю такое объяснение не очень убедило, но ей льстило, что она запечатлена на картине: одно дело слышать, что ты чья-то муза, а другое – получить этому реальное подтверждение.
Но в целом полотно пугало девушку: насколько её возлюбленный был в восторге от разгула стихии, настолько же Галя её боялась. Реалистичность пейзажа усиливала страх и вызывала тревогу.
Мощный парусник, явно приспособленный для долгих путешествий, огромные иссиня-чёрные волны подкидывали, как игрушку. Тёмно-фиолетовое с серым отливом небо не давало надежды на скорое завершение шторма, а его слияние с водой усиливало ощущение, что земли больше нет. Весь мир этой картины был водой, ветром и жуткими молниями, вонзавшимися в пространство раскалёнными штыками. Молния, прописанная на переднем плане, освещала палубу, по которой бегали матросы, стремящиеся уберечь судно от стихии. Женщина, стоящая на носу корабля, была чужеродной и явно лишней. Её красное платье, выделявшееся на общем фоне, казалось каплей крови на полотне.
Сейчас, глядя на картину, Галя думала, что Тим, скорее, изобразил её в насмешку, а не от каких-то высоких чувств. Он любил контрасты, любил парадоксы, и подобная шутка была бы как раз в его духе. От этой мысли девушке стало не по себе, и она перевернулась на другой бок. Тимофей ещё какое-то время полюбовался своей работой и, убедившись что Гая утихла, выключил свет и вернулся в постель. Перебирая варианты размещения картин и места среди них этой, мужчина уснул.
Его сон прервал звон стекла на кухне. Ветер явно что-то натворил. Отбросив покрывало, Тим нехотя встал с кровати. Уже в дверях он, не удержавшись, обернулся посмотреть на спящую Гаю. Хрупкая бледная фигурка казалась островком посреди синего океана простыни. В очередной раз подумав, что всё-таки надо уговорить её позировать обнажённой (возможно, даже лежащей на волнах), Тимофей пошёл устранять последствия стихии.
Прогнозы на скорое завершение грозы оказались неоправданными: вновь разбушевавшийся ветер распахнул створку окна, смахнув на пол несколько кружек и вазу. «Дважды мёртвая глина. Из этого мог бы получиться интересный натюрморт», – привычно оценил обстановку художник. Не по-летнему ледяной воздух окутал мужчину, но он, преодолев желание поскорее закрыть окно, вышел за тапками: не хватало ещё наступить на осколок! Настроение и без того было отвратительным.
Глядя на разноцветные черепки, Тим пытался вспомнить, скольких чашек он лишился. Не самая лучшая ситуация, чтобы тренировать память, но ему отчаянно хотелось отвлечься от мыслей о непогоде.
Ветер не унимался, и его скорость и злость начали внушать опасение и Тимофею. Он убрал с подоконника всё, что там было, выключил свет и подошёл к окну, чтобы посмотреть, не пострадала ли от упавших ветвей машина.
В этот момент форточка, закрытая им пару минут назад, распахнулась – и врезалась мужчине в лоб. Это было так неожиданно, что Тим попятился и потерял равновесие. Когда он падал, ему показалось, что он слышит крик Гаи в спальне, но в то же мгновение затылок обожгла боль и Тим отключился.
***