Но, по крайней мере, оказавшись на крыше, Тиффани знала, что тут и где. Все дети это знали. Не было в Меловых холмах такого мальчишки, что не нацарапал бы своего имени на свинцовой кровле, с вероятностью рядом с именами своего отца, дедов, прадедов и даже прапрапрадедов — а дальше надписи почти стёрлись под слоем новых.
Весь смысл замка в том, что никто не должен проникнуть внутрь без приглашения, так что единственные окна находились на самом верху, и там же — лучшие комнаты. Роланд давным-давно перебрался в отцовскую спальню: Тиффани об этом знала, потому что помогала ему перетаскивать вещи, когда старый барон наконец-то признал, что слишком болен и взбираться по лестнице ему уже не под силу. Герцогине наверняка отвели просторные гостевые покои на полпути между комнатой Роланда и Девичьей башней — она правда так называлась! — где, скорее всего, спит Летиция. Никто не говорил об этом открытым текстом, но такое размещение гостей означало, что мать невесты обосновалась в комнате между женихом и невестой и, надо думать, неусыпно бдит днём и ночью, прислушиваясь, не случатся ли какие шуры или, чего доброго, муры.
Тиффани тихонько прокралась сквозь мрак и, заслышав шаги на лестнице, затаилась в нише. Это оказалась горничная: она несла кружку на подносе и чуть не расплескала питьё со страху, когда дверь в комнату герцогини резко распахнулась и сама герцогиня свирепо воззрилась на неё — просто проверяя, всё ли в порядке. Горничная двинулась дальше, Тиффани пошла следом, безмолвно и, как это она умела, незримо. Стражник, сидящий у двери, с надеждой поднял глаза на поднос и тут же получил суровую отповедь: ступай, мол, вниз и сам раздобудь себе поужинать. Горничная вошла в комнату, поставила поднос у широкой кровати и ушла, на миг задумавшись, не обманывают ли её глаза.
Казалось, Летиция спит под покровом свежевыпавшего снега. Портило впечатление лишь то, что при ближайшем рассмотрении снег оказался смятыми бумажными платками. Да ещё и использованными к тому же. В Меловых холмах бумажные платки были редкостью, стоили дорого, и, если уж у тебя они есть, вовсе не считалось дурным тоном подсушить их у очага для повторного использования. Отец Тиффани рассказывал, что в детстве ему приходилось сморкаться в мышку, но, наверное, он просто дразнил дочь, она ведь так потешно верещала!
Прямо сейчас Летиция с трубным звуком высморкалась — настоящей леди издавать такие звуки точно не подобает! — и, к удивлению Тиффани, подозрительно оглядела комнату. И даже шепнула: «Эй? Есть здесь кто-нибудь?», но от такого вопроса, если подумать здраво, вообще никакого толку.
Тиффани скользнула поглубже в тень. Ей даже матушку Ветровоск удавалось, если очень повезёт, одурачить; так с какой стати слезливой принцессочке чувствовать её присутствие?
— Я закричу, так и знайте, — предупредила Летиция, озираясь по сторонам. — Под моей дверью дежурит стражник!
— Вообще-то он пошёл вниз ужинать, — сообщила Тиффани, — что я, положа руку на сердце, считаю абсолютно непрофессиональным. Ему следовало дождаться, когда его сменят с дежурства. Но лично мне кажется, что твоя мать больше озабочена их внешним видом, чем тем, что у них в головах. Даже юный Престон, и тот стражничает лучше. Порою и не подозреваешь, что он здесь, рядом, пока он не похлопает тебя по плечу. А ты знаешь, что люди очень редко поднимают крик, пока с ними разговаривают? Сама не понимаю почему. Наверное, потому, что в нас с детства воспитывают вежливость. А если ты прикидываешь, не начать ли кричать сейчас, позволь заметить, что, если бы я замышляла какую-нибудь пакость, так уже сделала бы всё, что хотела, ты не находишь?
На вкус Тиффани пауза слишком затянулась.
— Ты имеешь полное право сердиться, — наконец произнесла Летиция. — Ты ведь сердишься, да?
— Сейчас — нет. Кстати, а ты разве не выпьешь своё молоко, пока оно не остыло?
— Вообще-то я всегда выливаю его в уборную. Я знаю, выбрасывать еду очень дурно и на свете полно бедных детей, которые охотно выпили бы глоточек тёплого молока на ночь, но моего они не заслуживают, потому что мама велит горничным подмешивать в молоко снотворное.
— Зачем? — не веря ушам своим, спросила Тиффани.
— Считает, мне оно на пользу. На самом деле нет. Ты просто не представляешь, каково мне. Всё равно что в тюрьме!
— Думаю, что тюрьму я теперь очень хорошо представляю, — отозвалась Тиффани. Девушка в постели снова начала всхлипывать, и Тиффани шикнула:
— Тише!
— Я не думала, что дойдёт до такого, — каялась Летиция, трубя носом в салфетку, словно в охотничий рог. — Мне просто не хотелось, чтобы Роланд был к тебе так привязан. Ты и вообразить не можешь, каково это — быть мной! Самое большее, что мне дозволяется, — это писать картины, и, если на то пошло, только акварели. И никаких набросков углём!