— Ну как? — спросила Ари.
— Всё нормально. Юрист сказал, что шансы есть. Нужно собрать документы, подать заявление, подождать решения суда. Месяца два-три.
— Это быстро?
— Для таких дел — очень. Он хорошо подготовлен. Я ему заплатил.
— Сколько?
— Не важно.
— Важно. Ты тратишь деньги из-за меня.
— Я трачу деньги из-за себя. Потому что хочу быть свободным. Не от тебя — от него.
— Ты рад?
— Не знаю. Странно себя чувствую. Как будто я перерезаю пуповину. С одной стороны — страшно. С другой — легко. Впервые в жизни.
— Демид.
— Да?
— Спасибо. Не за то, что ты говоришь. За то, что пытаешься. Хотя бы пытаешься. Это больше, чем многие делают.
— Это мало.
— Но что-то.
Она встала.
— Пойдём.
— Куда?
— Гулять. Надоело в этих стенах.
--
На улице шёл снег. Первый в этом году. Пушистый, белый, тихий.
— Смотри, — сказал Ари. — Настоящий снег.
— А бывает ненастоящий?
— В Астрее — бывает. Искусственный, пластиковый. Который не тает. Как всё здесь. Как эти статуи, как мраморные полы, как этот блеск без души.
— А я?
— Ты? — она повернулась к нему. — Ты такой же ненастоящий, когда врёшь. Когда прячешься за своей наглостью, за своим браслетом, за своим «я мажор, мне всё можно». И очень настоящий, когда говоришь правду. Когда смотришь в глаза. Когда молчишь, потому что боишься, что слова всё испортят.
— Я буду говорить правду.
— Докажи. Скажи, чего ты боишься. По-настоящему. Не один пункт — всё, что внутри.
Он помолчал. Долго.
— Я боюсь, что ты уйдёшь. Не в Челябинск — вообще из моей жизни. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не стою твоих слёз. Что ты перестанешь думать о мне. Что я стану для тебя просто ошибкой, о которой ты вспоминаешь с усмешкой. И мне это страшнее, чем любые угрозы отца.
— А я боюсь, что ты останешься и будешь мучить меня своим присутствием. Что я никогда не смогу тебя забыть, но и не смогу доверять тебе. И проживу так всю жизнь — рядом, но не с тобой.
— Жестокая.
— Правдивая.
Она поёжилась.
— Холодно.
— Идём ко мне. Есть кофе. Лучше, чем в «Астере».
— Ты меня заманиваешь?
— Просто предлагаю. Устал пить кофе в кафе, где на тебя смотрят. И я устал. И я замёрз. И я не хочу тебя никуда отпускать. Но это уже не заманивание, это честность.
— Ладно. Но без намёков.
— Никаких намёков.
--
У него в комнате было тепло. Пахло мятой и табаком. Он сварил кофе в турке — первый раз у него получилось не горько и без гущи.
— Ты научился, — заметила Ари.
— Ради тебя. Практиковался, когда ты не смотрела.
— Сентиментальный.
— Бываю.
Она села на диван, накрылась пледом. Пила кофе, смотрела в окно. Снег всё падал, укрывая землю белым, чистым, новым. Ей хотелось закрыть глаза и забыть всё, что было — и плохое, и хорошее. Начать с нуля. Как этот снег.
— Демид.
— Да?
— Я сняла звезду.
— Я заметил. Ты её убрала?
— В карман. Не выбросила. Просто… не могу носить. Пока не пойму, простила или нет.
— А когда поймёшь?
— Тогда решу. Может, надену снова. Может, выброшу.
— Выбросишь — найдёшь у себя в тумбочке на следующий день. Я куплю новую. Таких звёзд много.
— Упрямый.
— Твой.
— Не твоя.
— Пока.
Она допила кофе, поставила кружку.
— Мне пора.
— Останься.
— Нет.
— Почему? Тут тепло. За окном снег. Рита и Юля, наверное, уже спят. Ты не выспалась вчера.
— Ты меня уговариваешь?
— Убеждаю.
— В чём разница?
— Уговаривают слабые. Убеждает тот, кто знает, что ему откажут, но всё равно просит.
— А если я откажу?
— Тогда пойду провожать. Как всегда. Буду ждать у двери, пока ты не уснёшь. Посижу в коридоре. Не в первый раз.
— Ты сумасшедший, Демид.
— Я любящий. Это одно и то же.
Она посмотрела на него. Долго.
— Ладно. Останусь. Но не на кровати. На диване.
— Хорошо.
— И кофе мне ещё.
— Сейчас сделаю.
Он встал, налил воды в турку, насыпал кофе. Ари смотрела на его руки — уверенные, спокойные, уже не те, что дрожали в первые дни после её возвращения.
— Демид.
— Да?
— Ты изменился.
— Стараюсь.
— Старайся дальше.
Он поставил перед ней кружку, сел на край дивана, не касаясь.
— Спокойной ночи, Ари.
— Спокойной ночи, Демид.
Она допила свой кофе, легла и закрыла глаза. Через десять минут её дыхание стало ровным.
Он не спал. Сидел, смотрел на неё, на снег за окном, на золотую звезду, которая выглядывала из кармана её куртки.