Вечное перешептывание на кухне, таинственные взгляды по сторонам, что-то прячут под крыло… Я не удивился бы, если бы его высокостервятничество, дегустируя, однажды упал мертвым… Явно боялся свидетелей его бесстрастность Зоркий Кондор — стоило мне появиться, как он злобно прогонял меня, называя мерзавцем и низкой тварью. Разумеется, я догадывался, в чем дело: как-никак он родственник Вашей Недоступности… А Филин, как Двоюродный брат Великой Княгини…
— Постой, — сказал Могучий Орел. — Ты говоришь, что всякий мой подданный допускал такое. Стало быть, и ты?
— Я служу Вашей Недоступности как раз, чтобы выявлять это такое.
— Но ведь и ты мог допустить такое. Мог ведь. Все твои рапорты могут быть, например, наветами, чтобы я отличил тебя перед другими, а? Ты ведь честолюбивая пташка!
— Но разве я когда-нибудь о чем-нибудь таком просил Вашу Недоступность? Моя служба…
— А зачем она вообще-то нужна, твоя служба, если ты и сам признаешь, что за каждым водится такое, то есть если уж все заранее известно?
— Я весь во власти Вашей Недоступности, и если Ваша Недоступность полагает, что я и мои обязанности, то есть если они Вашей Недоступности представляются…
Могучий Орел уже не слышал Дятлова бормотания.
Ярость взмутила его душу, как внезапный обвал взмучивает спокойное озеро.
— Всех! — закричал он. — Всех до одного — упразднить, упразднить! Поваров, капельмейстеров, астрологов, пожарных… Всех! Это не царский дом, а пристанище мерзавцев…
— Есть! — ответил Старший Сокол, появившийся в дверях.
И с этого момента в замке воцарилась полная тишина.
По пустым коридорам и залам гулял ветер, бесшумно шевелились выцветшие шторы, по полу здесь и там скользили разные бумажки, обрывки одежды, перья и прочая чепуха. По пустым кабинетам неслышно двигался Тихий Дятел, выстукивал стены, подоконники, ножки столов и подлокотники кресел, заглядывал в пустые углы, зевал и, скучая, устремлялся дальше.
У ворот дремал одинокий Древний Ворон; просыпаясь, он близоруко щурился на солнце и вздыхал.
Тишина нарушалась лишь изредка: в нише над пустым троном пробуждалась Оракульша, и тогда по замку гулко разносилось:
— Пред-ви-жу в су-мя-ти-це дней… в су-мя-ти-це дней… су-мя-ти-це… Ку-ку… ку-ку…
Ворон, гремя ключами, заглядывал в зал, говорил грустно:
— Замолчала бы уж, ради неба…
— Ку-ку, — отвечала Оракульша, и эхо отдавалось в дальних помещениях, и вздрагивали на верхних башнях кобчики, ожидая приказа, и опять погружались в оцепенение, так как приказа не следовало.
Могучий Орел почти не покидал своих покоев. Пищу ему приносил Старший Сокол, постель он убирал сам.
Дела его уже не интересовали.
А в лесах и долинах (возможно, и частые охоты сказались) стало мало живности, да и та, что уцелела, гибла от засухи и болезней или переселялась в далекие и мрачные дебри, так что все труднее было кобчикам добывать пищу себе и своему господину. Вдобавок на леса вдруг обрушилась козявочья эпидемия — почти невидимые букашки и червячки пожирали не только хвою и листья, но и кору, и скоро леса почернели, загнили, и нестерпимый смрад пошел от них. А девушек-соек там давно и след простыл.
Могучий Орел, сидя на подоконнике, смотрел вдаль, и тяжелые мысли бороздили его чело, «Вот, — думал он, — вот к чему я пришел. Я — Аквила Регия Инвиктус Максимус Юстус — должен пережить крушение самого себя…» Он отыскивал Оракульшу.
— Я велик?
— Да.
— Чем?
— Возможностями.
— Какими?
— Именем.
— А величие духа?
— Прах.
— А свобода?
— Вздор.
— А власть?!
— Ку-ку.
— Но я был нужен!
— Ораве.
— Я заменим?
— Да.
— Врешь, проклятая вещунья! — кричал Могучий Орел и, отвернувшись, закрывался крылом, чтобы Кукушка не видела искаженного страданием взгляда.