Возможно, когда-то и находились отчаянные смельчаки, но сейчас все присутствующие со всей точностью осведомлены о правилах игры и на мельницы лишний раз не бросаются.
Смотреть на меня можно. Мой взгляд не обращает в камень. В конце концов, я не медуза Горгона. Вроде бы. Хотя в прессе обо мне много самой разной информации. Можно усомниться.
Но ясно одно – смотреть на меня следует без непристойного подтекста. Иначе я могу оскорбиться. А если я оскорблюсь, то это расстроит Кузнеца. А все знают, что расстроенный Кузнец не самый приятный… собеседник. Тут даже мои заверения, что «все в порядке» не всегда смогут помочь оступившемуся. Потому оступившихся в наших кругах не возникает.
Я снова оглядываю приветствующих, но ничего подозрительного не нахожу.
Мне даже удается обменяться с кем-то стандартным набором ничего не значащих любезностей, когда бесцеремонное жжение затрагивает кожу лица.
Жар прикасается к кончикам ушей. Сдаюсь. Отпускаю анализ и остатки здравого смысла.
Перестаю искать причину, и голова как-то сама собой дергается в сторону, взгляд сквозит сквозь толпу и упирается в зеркальную стену.
Туда, где расположены отдельные вип-зоны. Отсюда мне никак не увидеть, кто там сидит. Если только я не выпущу сейчас руку Кузнеца и не пойду посмотреть. Проверить. Просто так. Чтобы наверняка.
Узнать, почему испытываю густую смесь необоснованного возбуждения, давно забытого смущения и будоражащей тревоги.
Неужели тому есть разумное объяснение?
Почему интуиция вопит, что виновник моего состояния беспечно сидит за тем стеклом?
Андрей
Она смотрит. В упор. В глаза. Будто стена лишь иллюзия, а моя улыбающаяся рожа полностью доступна взору.
— Блядь, — Стаса настигают далеко не приятные эмоции. — Ваши сканирующие способности за семь лет не откинулись? — его угрюмое замечание только сильнее разжигает мою тупую радость. — Андрюх, валим. Прекращай лыбиться, как одержимая савраска. Вставай и пойдем отсюда, пока она не пришла.
— Хватит паниковать на пустом месте. Она сюда не придет. У нее сейчас другие приоритеты. — губы дергает ядовитая ухмылка, пока я наблюдаю, как Сева отворачивается и, сильнее сжав локоть своего любовника, что-то начинает тому весело рассказывать.
— Я бы еще могла понять, если бы ты приревновал меня… хотя бы к Кузнецу. Вот он клёвый...
Вспоминание врезается в меня на полном ходу, и я вылетаю в открытый космос, без единого шанса вдохнуть кислород. Меня размазывает. Раскатывает. Прошибает вдоль и поперек, а потом сажает обратно на стул, оставляя на языке ощущение вязкой горечи.
— Андрей, я же просто пошутила.
Тогда я ей поверил. Тогда. Семь лет назад.
Не было повода сомневаться в её словах. Сева была исключительно чистой и искренней, словно ангел спустившийся с неба на грешную землю.
А сейчас?
Сейчас я смотрю на них, и в груди немеет от разрастающегося подозрения.
Неужели я ошибался и обманывал себя? Так сильно был ослеплен любовью, что не заметил очевидного?
Не распознал правду, обернутую в цвета небрежно оброненной шутки.
Червяк сомнения на редкость прожорлив. Он проворно и легко вгрызается в душу.
Неужели Кузнец всегда ей нравился? С тех самых пор, как мы учились в Малахитовом? Возможно, она сама этого толком не осознавала. Не придавала значения своей симпатии…
Нет.
Нет
Нет!
Не мог он ей нравится.
В то время она была моей. Полностью, всецело, и, как я надеялся, на всю жизнь.
Но, как ты заметил, вышло не на всю жизнь, — иронично выдает тупой суфлер в голове, — И скорее всего, никогда не было ни всецело, ни полностью.
Собственные размышления вскрывают меня, будто ржавый нож проходится по консервной банке.
Всякая радость сходит, оставляя в аляповатых одеждах дурака.
Продолжаю пристально наблюдать за ее любовником.
Семь лет назад я знал его не так хорошо. Но точно могу сказать, что к его лицу до сих пор прочно пришита маска полной отрешенности.
Только теперь есть существенная разница. Лишенное эмоций лицо вмиг меняется, стоит ему повернуть голову в сторону Северины. Кривой рот даже снисходит до улыбки, когда Серебряная что-то радостно ему щебечет.