После обеда мы немного отдыхали, а потом приступали к очередной попытке связаться со станцией. Так было и в этот день. Отец заранее включил радиоприемник и настроил его на волну станции. Когда раздался сигнал вызова, он вскочил с постели в одних носках (на полу был иней) и быстро надел наушники. Я сидел на горячей лежанке и с интересом смотрел на отца. Я сразу по его лицу понял: что-то случилось. Он очень побледнел. Потом он долго кричал: «Я — Ледник! Я — Ледник!» — но так и не смог им ничего сказать.
— Что случилось, папа? — спросил я. Отец растерянно снял наушники:
— Ермак три дня назад вылетел в Магадан, но не прибыл туда. Ведутся поиски.
Мы долго сидели в молчании, подавленные недоброй вестью.
— Неужели он погиб, папа? — чуть не плача, сказал я. Отец покачал головой.
— Будем надеяться на лучшее. Он мог попасть в пургу. Мог обледенеть вертолет, могло что-нибудь сломаться в моторе, и Ермак теперь ждет помощи в тундре... или в горах.
Отец долго о чем-то думал, вопросительно посматривая на меня, потом вздохнул и поднялся:
— Нам с тобой придется идти на лыжах к плато. Километров шестьдесят будет, если не больше. Дойдешь, Николай?
— В один день?
— Возьмем спальные мешки и заночуем по дороге. Костер разведем... Ты сын путешественника и ученого и сам будущий путешественник и ученый — надо привыкать. Что ж, давай одеваться!
Я не знал, что папа выбрал за меня мое будущее, но не стал спорить попусту.
Мы тщательно оделись: шерстяное белье, меховая одежда, штормовые костюмы с капюшонами, меховые капоры и рукавицы. На случай встречи с медведем или волками отец взял карабин. Он быстро наполнил рюкзак продовольствием. Я сказал, что сам понесу свою долю, и отец аккуратно увязал ремнями мой спальный мешок и немного провизии.
Когда мы уже были совсем готовы, Черкасов-старший предложил присесть перед дорогой, и мы с минуту посидели на табуретках. Такой уютной показалась мне наша комната, такой приятной горячая лежанка и книги на полке, что у меня даже сердце заныло. Я никогда не был героем, и мне совсем не хотелось тащиться пешком через долины и горы полярной ночью и ночевать прямо на снегу, хотя и в спальном мешке. Но что поделаешь?..
— Пошли, Николай! — поднял меня отец.
Нам предстояло спуститься с ледника, пересечь один из отрогов горного хребта — отец знал там довольно низкую седловину — и по замерзшей Ыйдыге пройти к плато.
— На лыжах за два дня дойдем! — успокоил меня отец, заметив, что я не в духе.
Мы еще раз взглянули на домик и сделали первый шаг этого памятного пути.
Лыжи скользили легко, поднимая снежную пыль, так что по колено все время бушевала игрушечная метель. Луна еще не взошла, но было довольно светло. Отец мне как-то объяснил, что только четверть света, посылаемого ночным небом, принадлежит звездам и туманностям. Остальные три четверти — свечение самой земной атмосферы. Светятся атомы кислорода, молекулы азота и всяких других газов.
Каждый час мы с отцом останавливались передохнуть и тогда замечали, что стоял полный штиль, была чудесная видимость и ослепительно ярко мерцала Большая Медведица — ярче всех других созвездий.
Мы благополучно спустились с ледника, пересекли узкую, засыпанную снегом долину и не без труда поднялись на гору.
Это и была седловина, которую надо было пересечь. С горы мы увидели Ыйдыгу. За ней сияло легкое зарево: всходила луна. Но река оставалась в стороне, слева, и предстояло сделать большой крюк, чтоб выйти к ней. И отец взял налево, тем более что горный хребет здесь был довольно пологим. Теперь мы спускались с горы наискосок. Цель, то есть Ыйдыга, выделялась отчетливо, и я, перегнав отца, стремительно понесся вниз. Мне вдруг стало очень весело.
— Николай,— крикнул отец,— не удаляйся далеко!
Я послушно замедлил спуск, а потом и совсем остановился, поджидая отца.
Взошла луна — огромная, яркая, чуть на ущербе, как будто кто-то отломил у нее янтарный краешек. Я стоял и любовался луной, радуясь ей, как встрече с добрым знакомым.
Я обернулся, только услышав сдавленный крик... Отца нигде не было.
— Папа! — закричал я, озираясь.— Папа!..
Скоро я понял, что произошло. Это был снежный мое т... Я проскочил, а отец, более тяжелый и спускающийся медленнее, провалился.
Закричав от ужаса, я стал торопливо карабкаться назад. То была глубокая расселина в горах, занесенная сверху снегом, но полая внутри. Снег еще сыпался струйкой вниз. Сбросив лыжи, которые теперь только мешали, плача, всхлипывая, я подполз к краю обрыва. Я еле разглядел... Отец лежал, раскинувшись, далеко внизу. Он был без сознания.