— Здесь правда… можно просто быть?
— Именно так.
Она кивнула, будто хотела что-то сказать — но проглотила слова.
Молчала минут пятнадцать.
Смотрела на свет от лампы, что дрожала от сквозняка.
Потом вдруг сказала:
— Меня зовут Эля.
И я больше не знаю, кто я.
Он сел рядом, не приближаясь слишком.
— Когда ты в последний раз задавала себе этот вопрос?
— Когда перестала узнавать своё лицо в зеркале.
Сначала исчезли глаза.
Потом — голос.
Потом — желание что-то менять.
Она вытянула руки перед собой, словно проверяя, существуют ли они вообще.
— Иногда я думаю: может, я уже умерла? Просто никто не заметил.
Платон ничего не ответил.
Иногда человек говорит — не чтобы получить ответ, а чтобы проверить, слышит ли его кто-нибудь вообще.
— У меня была жизнь. Парень. Работа.
Цели.
А потом всё… сдулось.
Как будто внутри был воздушный шар, а кто-то проткнул его иглой.
И я не услышала даже хлопка.
Она рассмеялась — коротко, резко, горько.
— Теперь я хожу по миру, как тень.
Смешная, да? Красивенькая, стройная, «перспективная» — а внутри пусто, как в вокзале после последнего поезда.
Платон медленно налил ей чаю.
Протянул кружку.
— Ты не смешная.
Ты — живая.
— А если не чувствую?
— Это не значит, что ты умерла.
Иногда онемение — единственный способ выжить.
Она посмотрела на него. Долго. Внимательно.
— Ты всегда так говоришь? Или только когда хочешь, чтобы кто-то не ушёл?
— Я говорю только то, во что верю.
Эля сделала глоток. Пальцы дрожали.
Но чай был горячим.
И тишина — не пугающей, а принимающей.
— А ты сам? Ты знаешь, кто ты?
Он подумал.
— Иногда.
Иногда — просто позволяю себе быть.
Без имени. Без функций. Без ожиданий.
— Ты похож на того, кто держит в себе сто историй.
Но боится рассказать хоть одну.
— Я не боюсь.
Просто… жду, когда кто-то не испугается их услышать.
Она осталась до закрытия.
Потом помогла собрать подушки.
Молча. Не глядя.
Уже у двери она сказала:
— Я могу завтра прийти?
Он кивнул:
— Конечно.
— Даже если мне нечего сказать?
— Особенно тогда.
Она ушла.
Но в комнате остался её запах — тонкий, как дым.
И тёплая вмятина на подушке.
И ощущение, что что-то началось.
Позже, лёжа в своей комнате, Платон поймал себя на странной мысли:
Он ждёт завтрашнего дня.
Не из долга.
А из желания.
Он вспомнил Янa.
Вспомнил Лею.
Вспомнил ночь, когда хотел исчезнуть.
И понял — они все остались в нём.
Но теперь он не их тень.
Он — он сам.
Всё ещё немного сломанный.