На четвёртый день после встречи Платон и Эвдокс отплыли из Пирея на торговом судне, уплатив владельцу его ровно столько, сколько они израсходовали бы на еду, одежду, ночлег в гостиницах и приютах, если бы добрались до Египта пешком. Таково было требование самого владельца судна. Когда Эвдокс быстро всё подсчитал и сообщил сумму владельцу, тот поцокал языком, повздыхал и попросил, чтобы Эвдокс прибавил к ней и расходы на рабов Фрикса и Гипполоха.
— За двух рабов как за одного свободного, — добавил он при этом, — потому что им и обувь не нужна, и спят они под открытым небом, и едят вдвое меньше, чем хозяева, и вина совсем не пьют.
— С нашими рабами мы обращаемся иначе, — сказал Платон, — они не собаки.
— Тогда платите за них как за свободных, — ответил хитрый владелец судна.
Судно часто причаливало к островам, которые то и дело встречались на пути, будто всё море было усеяно ими, как плохая дорога камнями. Владелец судна — его звали Пантарк — не столько сам занимался торговлей, сколько перевозил чужие товары и людей с острова на остров, не торопился, поджидая у пристаней подходящий груз, приставал к пассажирам своего судна, напрашиваясь на угощения, был толст и разговорчив. Через несколько дней плавания Пантарк из всех пассажиров наиболее охотно общался с Эвдоксом и Платоном, с ними ел, пил и вёл беседы, говоря, что первый из них щедр, а второй мудр, и таким образом он нашёл то, что долго искал, — пищу для души и тела одновременно. Как все толстые и не очень старые люди, он был похотлив и потому на первых порах заводил разговоры о любовных утехах. Платон неохотно поддерживал такие беседы, так как считал, что по вине Пантарка они получаются довольно пошлыми, лишёнными всякой возвышенной мысли. Зато Эвдоксу рассказы Пантарка о его бесчисленных любовных приключениях, кажется, очень нравились, он от души хохотал, восхищённо хлопал его по плечу и щедро поил вином, целую амфору которого приобрёл у того же Пантарка, здесь, на корабле. Эвдокс и сам любил вино и не раз говорил, ловя в глазах Платона упрёк за чрезмерное возлияние, что вино — кто понимает в нём толк! — только и следует пить на корабле, который пахнет мокрой сосновой доской. Этот запах, смешанный с ароматом моря, вместе с ветром надувает льняной парус, ласкает пьющего на палубе, и он как бы парит в душистом воздухе, подобно чайке в небесах, и это настоящее наслаждение.
— Как бы не шлёпнуться на землю, воспарив слишком высоко, — сказал однажды Платон, чем сильно смутил и даже напугал Пантарка, который после этих слов Платона вдруг притих, запечалился и стал часто и тяжко вздыхать.
— Ты что-то вспомнил? — спросил Эвдокс.
— Увы! — развёл руками Пантарк. — Я вспомнил про смерть. В Египте, куда мы плывём, о ней принято говорить на каждом пиру. Там есть даже специальный человек, он выходит весь в чёрном и говорит пирующим загробным голосом: «Помните о смерти». И что самое интересное — странный народ эти египтяне! — после этих слов они не только не печалятся, а принимаются пить и веселиться с удвоенной силой. Впрочем, я их понимаю: жизнь коротка, надо веселиться, пока жив, ведь в загробном мире никакого веселья, тем более вина, уже не будет. В Тартаре только холод и тьма, на Асфоделевых лугах постоянный туман, всё серо и уныло, на Елисейских полях, правда, пляшут и поют, но туда попадают немногие. Я на Елисейские поля не попаду, тем более к Кроносу, на Острова Блаженных, туда мне дороги нет. — Он ударил кулаком по якорному камню, возле которого они сидели на палубе в тени бортового плетня, и заплакал то ли от боли, то ли от тоски.
— Полно тебе, — сказал Пантарку Эвдокс, — нашёл о чём горевать. Скажу тебе по секрету: многие мудрецы и раньше, в древние времена, и теперь подозревают, что никакого загробного царства нет, что душа сразу воспаряет на небеса, к звёздам, и там радостно сгорает, посылая свет во Вселенную. Большая душа даёт много света, горит, как самая яркая звезда, маленькая — мало, как лучина, но всякий свет есть свет, он избавляет Вселенную от тьмы. Всё превращается в огонь, свет, а из него рождаются новые души, светлые, большие и счастливые. Словом, путь любой души — путь счастья, от меньшего к большему, и так бесконечно, потому что счастью предела нет.
— Так ли это? — Пантарк поднял заплаканные глаза на Платона. — Верно ли говорит твой друг? — Пантарк явно не доверял Эвдоксу, и во всех случаях, когда разговор касался серьёзных дел, обращался за подтверждением к Платону. — Он правду говорит?