— О тайне Исиды, — ответил тот.
— Говорят, чтобы постичь её, нужны годы упорного поиска и молитв.
— Кажется, эта тайна стоит таких усилий. Тайна прошлого ради будущего.
— Может быть, — согласился Феодор. — А если нет?
— Если нет... — вздохнул Платон, — то ничего нет. А если так, то ничего и не надо. Но зачем тогда нам дан ум?
— Чтобы безопасно и удобно устроиться в этой жизни, — ответил Феодор, усмехнувшись. — Не я так говорю, но мой земляк Аристипп. Ты ведь знаешь его.
Платон в ответ пренебрежительно махнул рукой, скорее отмахнулся при упоминании об Аристиппе, как отмахиваются от назойливой мухи.
— Этот всегда торчит при дверях богачей, — сказал он. — Вот и теперь, я слышал, обольщает своей пошлой болтовнёй тирана Сиракуз, чтобы выманить у того побольше денег.
— Он тебе не нравится? А мне вполне симпатичен. Он остроумен, всегда весел, охоч до удовольствий. Он сказал, что берёт у богачей деньги только для того, чтобы показать, как их надо тратить. Мне нравятся его рассуждения о наслаждении и боли: о плавном движении, доставляющем удовольствие, и о резком, приносящем боль. Плавная и медленная волна нас качает и убаюкивает, а быстрая и крутая — разбивает, ломает и топит.
— И наслаждение и боль — лишь испытания для души, но цель её — самопознание, — сказал Платон. — И ум нам дан для этой цели — через познание достичь совершенства, которое прежде всего заключается в бессмертии. — Произнося это, Платон привстал на ложе, затем сел, выпрямился, лицо его посуровело, глаза, полуприкрытые отяжелевшими веками, остановились, глядя куда-то поверх Феодора и Эвдокса, в темноту оконного проёма, где под горячим африканским ветром шумел сад. Этот сад был предметом гордости Феодора, объектом его неустанных забот. Там он проводил большую часть своей жизни — спал, ел, занимался с учениками, писал сочинения по геометрии, музыке, математике, которые, как надеялся, переживут его. И в этом, кажется, геометр видел единственный путь к бессмертию — в благодарной памяти людей. В иную вечную жизнь он верил мало, а уж если и размышлял или вёл об этом беседы с философами, то интересуясь вопросом, в какой мере душа человека может быть полезна и интересна тем, кто её послал на землю. Феодор считал, что душа уносит с собой образ не того, кому принадлежала на земле и что составляет историю и опыт его чувственной жизни («Ибо всё это — пустяки!»), а знания о сущности вещей и мира, которые она успела приобрести. Эти знания и есть главная ценность для тех, кто совершенствует мир для богов, для Творца, для Верховного Разума.
— Одно худо, — часто в заключение таких бесед вздыхал Феодор, — то, что душа, возможно, является лишь геометрической и математической формулой или формой, в которой отливается человек, а знания, приобретаемые ею в жизни, нужны только одному ему и, возможно, тому, кто придёт ему на смену. Словом, душа служит человеку, а не богам, и живёт не среди богов, а в человеческом семени. Получается, что наше бессмертие — в продолжении рода, в детях. А это бессмертие доступно всем, ради него не надо много стараться и развивать свой ум.
Когда Платон услышал эти речи Феодора, он лишь поморщился, махнул рукой и пошёл прочь. Со временем он стал относиться к рассуждениям Феодора более терпимо, ценя в нём подлинные знания в области гармонии — так Феодор сам называл свою науку. Числами, фигурами и их сочетаниями, как он утверждал, управляют законы гармонии, идёт ли речь о геометрии, астрономии, архитектуре, поэзии или музыке, танце, живописи или других искусствах, состоящих в соединении и разъединении того, что человек может ощутить. Эти знания Платон впитывал, как губка впитывает влагу, не жалея времени. А время неслось как ветер. Эвдокс также не упускал ни одного случая послушать Феодора, вникнуть в суть его лекций. В отличие от Платона, посвящавшего свободные часы философии, Эвдокс много читал и писал, конспектируя встречи в Кирене с лекарями, хирургами, магами — для совершенствования в медицине, с мореплавателями и путешественниками — для расширения географических познаний, и конечно же с молодыми людьми, своими сверстниками, — покутить и развлечься. За последнее Платон иногда журил Эвдокса по праву старшего и опытного друга, предупреждая о возможных дурных последствиях, к которым ведёт неумеренность в погоне за удовольствиями.
— Я понимаю, — смеялся в ответ Эвдокс, — что для тебя высшее удовольствие — в созерцании красоты. А я хочу эту красоту не только созерцать, но и обнимать, пробовать на вкус и запах.