— Дикое место, — изрёк Эвдокс, осматривая мрачную келью, когда уаб ушёл. — И ты намерен провести здесь несколько лет ради постижения неведомой тебе истины? — усмехнулся он.
— В могиле не лучше, — ответил Платон, — но многие уверяют, что истина открывается только там. Полагаю, однако, что принимающие посвящение не сидят в кельях.
Иерофант пришёл к нему утром. Уаб разбудил Платона и, когда тот привёл себя в порядок, вывел его во двор, к храмовой стене, увитой густым плющом, где стояла каменная скамья, залитая ярким утренним солнцем. Иерофант не поднялся со скамьи навстречу Платону, а лишь жестом предложил ему сесть рядом с собой. Был он стар и сед, но осанку имел величественную, лицо гладкое, тёмные влажные глаза большие, внимательные.
— Назови себя, — попросил он Платона, когда тот сел.
— Аристокл, сын Аристона из Эллады, из Афин, из рода царя Кодра. Законодатель Солон также был моим предком. Я вспомнил о Солоне не ради похвальбы, но лишь потому, что в своё время он посетил Египет и принял великое посвящение в Гелиополе. Руководил его посвящением верховный жрец Псенопис...
— Да, — остановил Платона жрец. — Псенопис — мой предок, имя его сохранено в летописях этого храма как имя многознающего учёного. Моё имя Птанефер. Меня назвали так в честь бога Птаха и в честь мудреца Неферти, писца великого фараона Снофру, который правил Египтом две с половиной тысячи лет назад. Мой род ведёт своё начало от Неферти. Я ничего не слышал о твоём великом предке Солоне, — признался жрец.
— Как и я не слышал ничего о мудреце Неферти, — сказал Платон.
Жрец повернулся лицом к Платону, посмотрел ему в глаза и улыбнулся.
— Не беда, — сказал он. — Мы ничего не знаем о предках друг друга, но теперь ты узнаешь меня, а я узнаю тебя, как Солон узнал Псенописа, а Псенопис — Солона. Возможно, что так же встретятся наши потомки, и это будет третья встреча, которая ведёт к родству. У тебя есть дети? — спросил жрец.
— Нет.
— Нет их и у меня, — вздохнул жрец. — Но есть сочинения, книги.
— Есть они и у меня.
— Прекрасно. Я умею читать по-гречески, но ты не знаешь нашу письменность и наш язык. Я пришлю тебе несколько табличек на египетском и греческом языках. Текст на них записан один и тот же. Постарайся сравнить эти тексты и понять. Это для начала. Но ты узнаешь таким образом простой язык. К великим же тайнам ведёт язык знаков и символов. О нём ты узнаешь потом. — Он повелел уабу принести Платону таблички с текстами и, сказав греку на прощанье, что встретится с ним через месяц, ушёл.
Уаб тотчас выполнил приказание верховного жреца. На двух табличках, которые он принёс, текст был написан египетскими буквами, на двух других — греческими. Вручая таблички Платону, уаб сказал:
— Ваши молодые слуги пробовали ночью перелезть через стену храма, мы их напугали, и они сбежали. Скажи им, чтоб больше этого не повторялось — стража может убить их.
Платон, вернувшись в келью, сделал выговор Фриксу и слуге Эвдокса. Те молча выслушали господина и принялись готовить завтрак — выбрались наружу, разложили из сухих ветвей кустарника костёр и взялись за стряпню.
— Это мне задание на месяц. — Платон протянул Эвдоксу таблички.
— Дожил, — усмехнулся Эвдокс, — из учителя стал учеником.
— Сократ, ведя беседы, говорил, что он не учил других, а учился вместе с ними.
Эвдокс вернул Платону таблички и ничего не сказал. Заговорил только после завтрака.
— Ты пойдёшь осматривать город вместе со мной? — спросил он. — Или сразу же примешься зубрить свои тексты?
— Сначала учёба, — ответил Платон. — Осмотреть город я успею.
Платон прочёл текст сначала по-гречески: «Если ты совершишь это, тогда ты искусный писец. Имена мудрых писцов, живших, когда истекло на земле время богов, и предрёкших грядущее, остались навеки, хотя ушли они, завершив срок свой, и давно позабыты все близкие их. Они не возводили себе медных пирамид и надгробий железных. Они не оставили по себе наследниками детей своих, которые увековечили бы их имена, но дошли до нас их писания и поучения, что сложили они. Не жрецам поручили они править по себе службу заупокойную, а дощечкам для писания — детищам любимым своим. Изречения их — пирамиды их, а калам, тростниковые палочки для письма, — их дети. Камень, где начертаны их творения, заменил им жену. Все от великого и до малого стали детьми их, ибо писец — первый среди людей. Гробницы, воздвигнутые для них, разрушились. Жрецы, совершавшие по ним службы заупокойные, ушли, надгробия их рассыпались в прах, забыты часовни их. Но увековечили они имена свои писаниями отменными. Память о сотворивших такое сохранится навеки. Будь писцом, запечатлей это в сердце своём, дабы и твоё имя пребывало во веки веков. Полезнее книга расписного надгробия, полезнее она часовни, прочно построенной. Книга заменяет им заупокойные храмы и пирамиды, и пребудут имена мудрых писцов в устах потомков, словно в некрополе.