— И мы вправе повторить то, что сделал он?
— Конечно.
— И ты готов взяться за это, Платон?
— Я готов предложить план мудрому правителю.
— План Пифагора?
— И мой тоже, — твёрдо сказал Платон.
С этого дня встречи Платона с Дионом стали ежедневными. Иногда они проводили вместе и ночи. Случалось, что к ним присоединялся Эвдокс, который, слушая их разговоры, посмеивался. Он считал, что никакими законами людей не исправить, они от природы таковы, каковы есть: только собравшись вместе, сразу же начинают помышлять о том, как бы поживиться за чужой счёт, и чинят друг другу козни. А если правда то, что души людей после смерти продолжают жить и носятся по Вселенной в поисках уютного местечка, то получается, язвил Эвдокс, что людей даже могила не может исправить, а уж философов — тем более.
— Да и не в этом задача философов, — убеждал он Платона и Диона, — а в том, чтобы всё познать и успокоиться рядом с Богом.
Платон не принимал всерьёз выпады Эвдокса, да и Диону не советовал придавать им большого значения.
— Он нас подзуживает из благих побуждений, — говорил он Диону, — хочет, чтобы мы поскорее взялись за дело.
— Почему же ты раньше не пытался проявить себя на политическом поприще? — спросил Платона Дион.
— Раньше я был слишком молод. Тогда я думал: вот стану самостоятельным человеком — и сразу же займусь государственными делами. К счастью, ты так не думаешь, а я был похож на многих других молодых людей. Да и государственные дела, с которыми мне пришлось тогда сталкиваться, не казались мне привлекательными. В то время в Афинах произошёл государственный переворот, во главе которого стоял пятьдесят один человек. Одиннадцать из них распоряжались в Афинах, десять — в Пирее. Они наблюдали за рынком и гаванью. Остальные тридцать получили неограниченную власть, как если бы были тиранами. Да так это и было на самом деле. Среди них, к несчастью, оказались мои родственники и хорошие знакомые. Они сразу же стали звать меня к себе, чтобы я принял участие в их делах, убеждая меня в том, что являются сторонниками справедливости и порядка. Сначала я было поверил им, но вскоре убедился, что до прихода этих людей к власти гражданам жилось лучше. Афиняне тоже это поняли и называли время Перикла, что предшествовало правлению Тридцати, золотым веком. Да вот тебе яркий пример. Сократа, этого справедливейшего из живших тогда людей, они вознамерились послать за человеком, которого хотели казнить, чтобы присвоить его богатство. Сократ, разумеется, отказался, но это едва не стоило ему жизни. А меня это сразу же отвратило от всяких государственных дел.
— Но власть Тридцати длилась недолго.
— Да, она вскоре пала. Но и после правления Тридцати происходило многое, что мне не нравилось. По какому-то злому року новые властители привлекли к суду Сократа, предъявив ему самое безбожное обвинение. Одни говорили, что он нарушает веру в отечественных богов, другие — что он развращает молодёжь. Многие тогда пытались защитить учителя, но не смогли. Его приговорили к смертной казни — и вместе с ним убили саму справедливость.
— Ты рассказывал мне об этом. Как всё это ужасно!
— Да, я видел всё это. А также видел людей, которые ведут государственные дела, знаю законы и царящие в государстве нравы. И чем больше я во всё это вникал и становился старше, тем хуже относился к политикам и политике. Я понял в конце концов, что без друзей и верных товарищей невозможно чего-либо достичь, а найти их легко: ведь наше государство уже не жило по обычаям и привычкам отцов. Законы и нравы поразительно извратились и пали, отчего у меня темнело в глазах. Но я всё же не переставал размышлять, каким путём можно изменить существующий порядок, и особенно государственное устройство. Что же касается моей деятельности, я решил дождаться подходящего случая. В конце концов пришёл к выводу, что все существующие теперь государства управляются плохо. Ведь состояние их законодательства почти что неизлечимо. Если что и может им помочь, то только какое-то удивительное стечение обстоятельств. Восхваляя подлинную философию, я был принуждён сказать, что лишь от неё одной исходит как государственная законность, так и всё, что касается судьбы частных лиц. — При этих словах Платон с укором посмотрел на Эвдокса. — Таким образом, — закончил он свою мысль, — человеческий род не избавится от зла до той поры, пока истинные, правильно мыслящие философы не займут государственные должности или властители в государствах по какому-то божественному определению не станут подлинными философами. Тут следует поторопиться...