«Когда я прибыл туда (мне не стоит распространяться об этом), я нашёл всё окружение Дионисия заражённым политическими раздорами и клеветой в адрес Диона. Конечно, насколько мог, я защищал друга, но возможности мои были ограничены, и приблизительно на четвёртый месяц моего пребывания в Сиракузах Дионисий изгнал Диона под предлогом, что тот злоумышляет против него и стремится к тирании. Изгнал с бесчестьем, погрузив на маленькое судно».
Накануне этого события Дион навестил Платона и сказал, что Дионисий назначил ему встречу для тайного разговора.
— По твоему настоянию, мне кажется. Ведь это ты, Платон, попросил его встретиться со мной и объясниться. Спасибо тебе. Я знаю, что ты сказал Дионисию много добрых слов обо мне, знаю даже, что именно: во дворце каждое слово, произнесённое шёпотом в самом глухом месте, тотчас становится достоянием всех. Поэтому Дионисий назначил мне встречу не во дворце, а за крепостной стеной, на берегу моря.
Главное, в чём обвинил тиран своего родственника, заключалось в следующем. Якобы Дион, возглавив сиракузский флот, получил в руки силу, способную помочь ему свергнуть Дионисия. Только об этом Дион и помышляет, делясь своими преступными планами с афинским философом, который с помощью зловредных речей уже, кажется, убедил Дионисия расстаться со своей личной охраной, с десятью тысячами верных воинов, променяв их на посулы невиданного счастья, что якобы несёт ему философия.
Тут не всё было ложью. Дион действительно командовал флотом и, будучи опытным политиком, вёл переговоры с воинственным Карфагеном. А Платон в самом деле уговаривал Дионисия отказаться от атрибутов тиранической власти — многочисленной личной гвардии и сонма тайных осведомителей. Если Дионисий станет для сиракузцев добрым и мудрым правителем, ему не придётся опасаться за свою жизнь.
— Сам любящий тебя народ будет охранять тебя, — не раз говаривал Платон.
Всё это правда. Но страшной ложью было то, что Дион и Платон злоумышляют против тирана, готовя его отстранение от власти.
Платону казалось, что он, насколько мог, убедил Дионисия в безосновательности всякого рода доносов на него и на Диона. Теперь Диону самому предстояло убедить Дионисия. Ради этого Платон уговорил тирана встретиться с Дионом и выслушать его. Тот решил послушать совета философа, хотя Платону его согласие досталось нелегко.
Дионисий, сопровождаемый многочисленной охраной, вышел из крепостных ворот к причалу, где его ждал Дион, и крикнул, едва приблизившись и указывая на родственника рукой:
— Этот человек предал меня! Он связался с Карфагеном и вёл с ним тайные переговоры! Он намерен лишить меня власти и стать тираном Сиракуз! Я приказываю посадить его в лодку и перевезти на другой берег пролива!
Охрана бросилась к Диону, схватила его под руки и поволокла к приготовленной лодке.
— Убирайся! — кричал Дионисий Диону. — И не смей возвращаться в Сиракузы! В другой раз я не пощажу тебя, предатель!
«После этого все мы, — писал Платон в том же письме, — боялись, как бы Дионисий не обратил своего гнева на кого-то ещё под предлогом соучастия в Дионовом заговоре. А относительно меня уже распространился слух, будто Дионисий отдал приказ меня казнить как виновного во всём, что тогда случилось. Заметив наше настроение и боясь, как бы из-за общего страха не произошло что-нибудь похуже, Дионисий стал всех нас милостиво принимать и особенно обращаться ко мне, убеждая быть спокойным и всячески прося остаться в Сиракузах. Если я убегу, уверял он, его это очень огорчит, зато он будет рад, если я останусь. Но ведь всем нам хорошо известно, что просьбы тиранов всегда связаны с принуждением. И вот он придумал, как помешать моему отплытию. Он приказал поселить меня в акрополе, откуда ни один кормчий не смог бы увезти меня вопреки воле Дионисия. Любой купец, любой начальник пограничных дорог, кто увидел бы меня одного, без охраны, схватил бы и привёл меня к Дионисию, тем более что к тому времени уже распространился по городу слух, что тиран удивительно как любит и уважает меня. А что было на самом деле? Нужно сказать правду. С течением времени он всё более и более выражал мне своё расположение. Чем больше при встречах он узнавал мой образ мыслей и мой характер, тем сильнее хотел, чтобы я хвалил его усерднее, чем Диона, чтобы лишь его отличал как друга, и в этом отношении он проявлял страшную ревность. А старательно учиться и слушать мои беседы по философии, стать ко мне ближе и стремиться к постоянному общению он опасался, страшась злых клеветников. Они внушали ему, что я могу хитростью связать его по рукам и ногам и таким образом помочь Диону достичь своей цели. Я всё это переносил, твёрдо держась намерения, с которым прибыл в Сиракузы. Но его противодействие победило».