Война Сиракуз с Карфагеном вскоре кончилась примирением, и тиран вспомнил о Платоне и своём обещании вновь пригласить его в Сиракузы и вернуть домой Диона. Но вспомнил не потому, что любил Платона и простил Диона, а потому, что до него постоянно доходили слухи о том, каким почётом пользуется в Афинах изгнанный Дион, не жалеющий денег на празднества, спортивные состязания и благоустройство города, прослывший там не только щедрым, но и мудрым, почти равным непревзойдённому Платону. А ещё Эллада судачила о том, что Дионисий, этот глупец и невежа, прогнал в своё время из Сиракуз мудрейших людей, составляющих гордость Афин. Зависть и злость долго мучили Дионисия, пока он наконец не решился послать письмо Платону с приглашением вернуться в Сиракузы. Приглашение адресовалось только Платону, о Дионе же Дионисий даже не упомянул. Платон сразу же ответил отказом и напомнил, что без Диона он не приедет. Второе послание Дионисия не заставило себя долго ждать. Его ответ был достоин тирана: он написал, что лишит Диона доходов с имений и имущества, если Платон и на этот раз не ответит согласием.
Первое письмо Дионисия Платон Диону не показал, надеясь, что во втором будет приглашение и для Диона. Надежды не оправдались. Дионисий не только пригрозил оставить родственника без средств к существованию, но и поставил благополучие Диона в зависимость от сговорчивости Платона, вбив таким образом клин в их многолетнюю дружбу и посеяв семена вражды между ними.
Платон, взяв себе в провожатые Аристотеля, отправился из Академии к Диону, чтобы показать ему оба письма. Они вышли на рассвете, ещё до того, как просигналила клепсидра. Двинулись не по дороге, а по тропе, что вела к Дипилонским воротам через кладбище. Аристотель сопровождал Платона впервые. Обычно это делал Спевсипп, но на этот раз племянника не оказалось в Академии. Накануне он отправился с Ксенократом в город и не вернулся, заночевав либо дома, у матери, либо у Диона, с которым давно подружился. Возможно также — об этом Платону не следовало знать, — Спевсипп остался пировать у кого-нибудь из сверстников. Платон неодобрительно относился к участию своих учеников в пиршествах, Аристотель это знал и тоже скрывал свои ночные похождения и многие другие, которым запрет философа был не по душе. У входа в трапезную Платон повелел поставить зеркало, как утверждали некоторые, не столько для того, чтобы каждый входящий мог поправить причёску или одежду, сколько для того, чтобы увидеть своё измятое после ночной пирушки лицо и испытать стыд и отвращение.
Путники остановились лишь один раз, у могилы Сократа. Платон вырвал сорную траву у обелиска, оставил на могиле только белые и розовые мальвы, которые уже раскрылись, стряхивая ночную росу, навстречу первым утренним лучам. Аристотель не помогал Платону, зная, что тот любит ухаживать за могилой Сократа сам. Ему казалось, наверное, что так он может полнее выразить своё чувство к покойному учителю. Об этом Аристотелю рассказал Спевсипп.
— Он не вернётся, — сказал Платон, стоя у обелиска, подставив лицо солнечному свету, — он вырвался из круга рождений и смертей. Люди никогда не дождутся Сократа.
— А тебя, учитель, если ты умрёшь? — спросил Аристотель.
Платон посмотрел на Аристотеля, вздохнул, но не ответил, нагнулся к кусту мальвы, снял со стебля улитку.
— Посмотри, — сказал он Аристотелю. — Спираль — это разомкнутый круг. Её идеальное завершение — бесконечное движение ввысь.
— Или бесконечное падение, — добавил Аристотель.
— Да, или бесконечное падение, — согласился Платон. — Обитель богов и Тартар. Человек должен чувствовать: взлетает он или падает.
— Как, учитель?
— Если сердце его преисполнено любовью к прекрасному, он взлетает. Если нет любви, он падает. Боги жалеют падающих и дают им возможность вернуться на землю, чтобы познать любовь к прекрасному, которое есть знак божества в мире тления. Этот знак, как солнце, он зовёт ввысь. Кто не видит прекрасного, тот обречён.
— Ты видишь? — спросил Аристотель.
Платон снова не ответил, да и не нужно было: он знал, где прекрасное, а значит, видел его.