— Я к этому не прикоснусь: посвящение бывает один раз, и у меня хватит сил, чтобы потерпеть ещё один день.
— Когда-нибудь ты об этом пожалеешь, — заметил ему Алкивиад. — Однажды ты захочешь попировать с друзьями, но не будет ни вина, ни друзей. Каждый день жизни следует заполнять всем, что посылают нам боги.
— Но надо ещё разобраться, что посылают боги, а что люди, — возразил ему Критобул и присоединился к Платону.
Зато Аполлодор от яств отказываться не стал. Не отвергли щедрых угощений и другие спутники Алкивиада и Перикла, а также те, кто присоединился позже, покинув свои уединённые пристанища в саду. Праздник был устроен не без причины. Народное собрание Афин избрало Перикла-младшего стратегом. Алкивиад был облачен в военные доспехи по роду службы — он продолжал нести охрану Священной дороги и Элевсина. Перикл же надел их по случаю своего избрания. Позже все узнали, что на нём были доспехи отца: Перикл-младший показывал всем бронзовый отцовский шлем с зазубринами, оставленными на нём вражескими мечами. Перикл-младший приехал праздновать к Алкивиаду, потому что тот был не только его двоюродным братом, но и во многом поспособствовал избранию Перикла-младшего афинским стратегом.
— Я уже был осуждён за всё, за что только можно судить человека, — хвастаясь, сказал Алкивиад, — за неуважение к богам, за разрушение герм, за кощунственные мистерии, за измену отечеству... — Тут он вдруг сделал паузу, задумался, потом махнул рукой, как бы отгоняя от себя какое-то наваждение, и добавил: — Но боги меня берегли. Стало быть, заключил я, боги благословляют радости человека, которых у него не так много, и видят, что правда, а что навет. Слава богам Олимпа! — поднял он над головой чашу с вином.
— Этот пир послан нам как искушение, — тихо сказал Платону Критобул. — Хорошо ещё, что испытание не слишком сурово. Боги, например, могли бы ночью положить к тебе в постель красивую женщину...
— Да, ты прав, — согласился Платон и тут снова вспомнил о прекрасной Тимандре.
Ели они очень умеренно: оливки, смоквы, сыр, вино не пили, а лишь макали в него хлеб. Мясом бараньим не объедались, не притрагивались к чесноку и луку, чей запах, по утверждению жрецов-наставников, может отвратить от человека нежное божество, несущее образ откровения.
Заспорили о том, надо ли быть скорбным в дни посвящения? Что приносят священные откровения людям — печаль или веселье? Большинство сошлись на том, что это всё-таки радостное событие, поскольку открывает перед людьми врата вечной жизни. Аполлодор же, которого Платон недолюбливал, но не мог отказать ему в прозорливости и уме, сказал, что во всяком знании — скорбь, поскольку оно отнимает у человека беспечную свободу, требуя сообразных полученному знанию мыслей, слов и поступков.
— Для глупого, — заявил он, — открыты все двери, а для умного — только одна, дверь истины. Правда, это самая лучшая дверь, но за нею нет ни свободы, ни веселья, а есть только... — Аполлодор замолчал и отпил несколько глотков вина из своей кружки.
— Говори же, что там, — нетерпеливо потребовал от него Перикл-младший.
— Где? — Аполлодор притворился, будто забыл, о чём говорил только что.
— За дверью, — напомнил ему Перикл-младший.
— За какой дверью?
— Говори! — закричал Перикл-младший, свирепея. — Не прикидывайся, будто ты не помнишь, о чём говорил! Убью!
— Ладно, — вздохнул Аполлодор. — Я действительно не хотел говорить, что там... Первое, что мы обнаруживаем, за этой дверью — смерть. Первая истина есть смерть, неизбежность конца. И сквозь эту истину человеку приходится смотреть на жизнь. Ей мы обязаны тому, что стали людьми.
— Тьфу! — совсем разозлился Перикл-младший. — Знал бы, о чём ты скажешь, не стал бы допытываться. Глупость всё это, а не истина. Смерти нет! — выкрикнул он. — Выпьем за то, что её нет! И через эту истину будем смотреть на жизнь!