Он не сел, а плюхнулся рядом с Тимандрой, как мешок с зерном, сорвавшийся с плеч грузчика. Вышло весьма неловко: во-первых, он нечаянно толкнул Тимандру, во-вторых, уселся на её платье, не оставив ей возможности свободно двигаться, а в-третьих, от его падения одна ножка ложа почти наполовину ушла в землю, и Алкивиад лишь чудом удержался на месте.
Большего смущения Платон никогда не испытывал. Он, наверное, умер бы на месте, если бы Алкивиад не рассмеялся и не отвёл его в сторону, подальше от Тимандры. Одной рукой стратег обнял Платона за плечи, а в другой держал чашу с вином, которую тут же предложил юноше.
— Выпей, — сказал он ему. — Огонь вина гасят вином же — испытано не раз. Должно быть, ты впервые пьёшь на пиру и потому так быстро захмелел.
«Он подумал, что я захмелел», — обрадовался спасительным словам Платон, хотя, впрочем, тут же понял, что Алкивиад догадался о подлинной причине его почти обморочного падения на ложе и лишь пытается тактично сгладить постыдный для мужчины инцидент.
— Да, я не рассчитал, — невнятно промямлил Платон, но смущение его чудным образом прошло, и он искренне добавил: — Прими благодарность.
— Пустое, — сказал Алкивиад. — Пей!
Платон осушил чашу.
— Так-то лучше, — похвалил его Алкивиад — Прогуляемся? Мы никогда с тобой не говорили наедине, я совсем не знаю, каковы твои планы на жизнь, мечты. Может, я смог бы в чём-то помочь... Хотя у тебя есть другой влиятельный дядюшка — Критий, человек с большими талантами.
— Нет, нет, — сказал Платон. — Об этом поговорим как-нибудь в другой раз. К тому же я многое для себя уже решил. И на том пути, какой я избрал, мне нужна только помощь моего ума. Я хотел поговорить о другом — о мальчишке Федоне, рабе при храме Коры в Агрее.
— Не о том ли, который угощал нас на Священной дороге водой? Ты ещё сказал тогда, что хорошо бы выкупить его для Сократа.
— Ты всё помнишь. А мне показалось, что ты пропустил мои слова мимо ушей, — признался Платон.
Они договорились так быстро, как если бы речь шла о давно решённом деле. Алкивиад дал согласие, едва понял, что ему не придётся расплачиваться за Федона.
— Посиди со мной, — предложил Платону Алкивиад, когда они уже возвращались к кругу пирующих. — И Тимандра тебе будет рада.
Платон отказался, сказав, что ему непременно надо проследить, всё ли на пиру делаете» его слугами так, как он распорядился.
Шагах в двадцати от платана, под сенью которого разместились пирующие, весело трещал, стреляя искрами, костёр из сухой виноградной лозы. Дым был прозрачен, чуть горьковат, но больше сладок, словно кто-то выплеснул в костёр добрую амфору молодого вина. На высоких шестах горели масляные факелы, освещая пирующих, так что ночь не помеха и каждый мог разглядеть всех присутствующих, на каком бы ложе ни возлежал.
Возвратившегося Платона встретил дружный громкий смех, отчего он немало смутился, решив, что веселье вызвано его появлением. Но оказалось, что причина смеха, к счастью, не в нём, а в словах Сократа, отвечавшего на рассуждения Аристиппа. Речь шла о том, какое из двух удовольствий, одинаковых по сути, приносит большее счастье — то, что досталось даром, или то, за которое уплачены большие деньги. Аристипп рассудил, что поскольку уплата большой суммы есть утрата и она, переживаемая как несчастье, вычитается из счастья, то, несомненно, большее наслаждение доставляет бесплатное удовольствие. И тогда Сократ ответил, что, согласно логике Аристиппа, ночь рукоблудства слаще ночи, проведённой с дорогой и прекрасной гетерой. Над этими его словами как раз и смеялись подвыпившие гуляки.
— А что, Платон, — обратился к юноше Сократ, едва тот прилёг на своё ложе, — не скажешь ли ты нам, чем предпочтительнее всего заняться молодому человеку, достигшему твоего возраста? Или все призвания одинаково значимы, будь ты воин, поэт, врач, народный вождь, владелец кожевенных мастерских или изготовитель оружия, посуды, музыкальных инструментов? Владельцем торговых кораблей быть тоже, кажется, неплохо. А вот Антисфен говорит, что лучше всего быть свободным от всего, что мешает созерцанию мира, — владений, чинов, семейных и прочих уз. А что скажешь ты, Платон?
Сократ впервые обратился к нему с вопросом, за которым, очевидно, должна была последовать дискуссия с известным исходом: собеседник Сократа обычно представал юнцом, мало что знающим о предмете разговора, а уж его первый ответ вообще ничего не стоил.
— Лучше всего быть мудрым, чтобы дать правильный ответ на твой вопрос, Сократ, — сказал Платон и в душе обрадовался тому, что вышло, кажется, неплохо.