— Мне это больше нравится, — сказал Федон.
— А если так — оставайся, — сказал Сократ. — Вернее, надевай плащ и следуй за нами.
Федон провёл с Сократом и Платоном весь день, а затем и всю ночь — на Третьей башне Длинной стены, где они несли боевое дежурство.
Ночь была тихая и светлая, так что со стены было видно море, Фалеронскую гавань, над которой висела склоняющаяся к западу луна. Федону совсем необязательно было бодрствовать, как Платону и Сократу, но он сам так пожелал — быть постоянно рядом с ними. Он никак не мог насытиться счастьем и правом свободного человека. Он ещё не решался о чём-либо спрашивать, но жадно ловил всё, что говорили Сократ и Платон. Иногда, конечно, удавалось отвечать на их вопросы, но приятнее было слушать, и он едва не мурлыкал от удовольствия. К тому же ему очень нравился плащ, особенно тем, что достался ему от Сократа. Оттого он был уютнее, мягче и грел по-особенному — по-отечески. Казалось, нет ничего более прекрасного и милого для души, чем вести мудрую беседу под звёздами в ночной тишине, любуясь то лунным светом, разлившимся по глади Фалеронской бухты, то венчающим Акрополь Парфеноном, словно плывущим в слабом сиянии над уснувшим великим городом. Конечно, это не родина Федона: она где-то там, за Истмийским перешейком, далеко на юге. Но как сказал сегодня друг Сократа Антисфен, с которым они вместе были на Агоре: «Для мудрого — вся земля родина, и даже весь космос, потому что мудрый объемлет своим умом весь видимый и невидимый мир».
Глядя на звёздное небо, человек невольно думает о вечном и бесконечном, потому что видит эту вечность своими глазами.
Внизу, под стеной, в сухих зарослях терновника и дрока, звенели сверчки. Их песня была беспрерывной и тонкой, как лунный свет, будто сами натянутые прозрачные нити его лучей издавали ровный и чистый звон. Созерцание вечного и бесконечного пробуждает в человеке жажду бессмертия, ибо нет ничего сладостнее желания навсегда остаться причастным божественному совершенству.
Тихая беседа Сократа и Платона прерывалась время от времени выкриками соседних часовых.
— Всё спокойно? — раздавалось справа или слева.
И тогда Сократ и Платон отзывались:
— У нас всё спокойно!
Потому они, по просьбе Федона, уступили ему эту обязанность, и теперь на окрики соседей отвечал он. По закону Федон не имел на это права. Он был пелопоннесцем, а афиняне оборонялись как раз от его соплеменников. Федон мог бы скрыть их появление под стенами Афин. Но Сократ и Платон об этом, кажется, не помнили, а скорее, доверяли ему, отчего сердце мальчика наполнялось ещё больше благодарностью и преданностью.
— Мы вспоминаем по сходству и по противоположности, — продолжил беседу Сократ после того, как Федон в очередной раз прокричал: «У нас всё спокойно!» — Увидев прекрасное лицо, мы можем вспомнить другое прекрасное или, напротив, безобразное лицо. Мы можем по части вспомнить целое, мы можем вообще вспомнить нечто, что лишь самым отдалённым образом связано с увиденным. Например, увидев перстень, вспомнить о своей любимой. Но не это удивляет и является важным, поскольку почти не нуждается в доказательстве. Поразительно другое: слово, обозначающее вещь, напоминает нам не только о самой вещи, но и о том, что эта вещь есть сама по себе в этом слове, мысли, какой она должна быть в своём высшем совершенстве. Мы вспоминаем суть вещей — то, чего мы никогда ранее не видели, не слышали, но что как бы записано в нашей душе. Вещи, которые нас окружают, коими мы их обозначаем, напоминают нам о сущностях этого мира, находящихся в мире ином — в мире сущностей или в мире идей. Не правда ли? Так нам открывается справедливое само по себе, прекрасное само по себе, великое само по себе. Единое, неизменное, вечное, невидимое, божественное.
— Некоторые говорят, — сказал Платон, — что наше знание совершенного складывается из длительного ряда сравнений менее совершенного с более совершенным. Так, сравнив тысячу цветков, мы выбираем самый лучший и по нему потом судим обо всех остальных. Словом, наше знание сущности вещи мы извлекаем не из души, а из сравнения самих вещей.
— Тем, кто так думает, я предложил бы провести такой опыт. Взять, например, младенца, который уже научился говорить, но ещё ничему не учился у софистов. — Сократ хохотнул при этих словах и добавил: — Ведь есть ещё такие, которым софисты не замусорили голову своими мудрствованиями? Как ты думаешь? — обратился он к Федону. — Я тебя, разумеется, к этим младенцам не отношу, потому что над тобой уже потрудились жрецы в Агрее. Так есть неиспорченные младенцы, Федон?