— Присядь, Платон, — предложила Тимандра, сама садясь на каменную скамью, застеленную козьей шкурой. — Ты философ? — спросила она.
— Да, — ответил Платон.
— Во Фракии, где я вынуждена была долго пребывать в одиночестве, так как Алкивиад отсутствовал, а затем и во Фригии я пристрастилась к чтению. И потому, кажется, знаю, что такое философия. Говорят, что занятие этой наукой — не для женщин. Но женщины разные: одни сидят дома, прядут и вяжут, готовят пищу — это судьба многих гречанок; другие свободны, как я. Говорят, что таких женщин влечёт похоть, но это ложь. Свободных женщин влечёт независимость желаний, мыслей и поступков. Только так заключённая в нас душа поможет проявить себя и показать, на что она пригодна в царстве вечности. Иначе она мечется под принуждением других людей и обстоятельств. Ты согласен?
— Я согласен, — ответил Платон.
— И ты этим озабочен. Ты желаешь быть свободным?
— Да.
— И значит, мудрым, многознающим, так как знание делает нас свободными, верно, Платон?
— Верно!
— Стремление к совершенству — это тоже стремление к свободе?
— Да, Тимандра.
— Кто совершенен, тот не искажён, в том нет изъянов, нет лишнего и отягчающего?
— Как это верно!
— И кто любит красоту, тот знает путь к совершенству?
— Только тот и знает!
— Полная свобода, истинное знание и абсолютное совершенство — это свойство бессмертных, Платон?
— Это так! — вскочил от восторга Платон. — Но кто тебе об этом сказал, Тимандра? — Он взял в ладони её лёгкую и тонкую руку. — Откуда ты всё это знаешь?
— Ведь Алкивиад учился у Сократа, не правда ли? — ответила Тимандра с улыбкой, вставая со скамьи. — К тому же я читала книги, не забывай.
— Да, — смутился он, — конечно, я совсем забыл об этом.
Произнесённое Тимандрой имя Алкивиада отрезвило Платона, хотя за мгновение до этого он уже готов был заключить её в объятия и расцеловать. От восторга перед умом необыкновенной женщины. Перед красотой. От любви.
Пришёл привратник и сообщил, что двое скифов стоят у ворот и ждут, когда выйдет гость.
— Старика, что был здесь недавно, двое других скифов куда-то увели, — добавил он, сделав испуганные глаза.
— Проклятие! — возмутилась Тимандра. — Критий уже приставил ко мне своих псов! Передай скифам, — сказала она привратнику, — что никакого гостя здесь нет.
— Но я уже сказал, что есть. Они угрожали, — захныкал привратник. — Если я скажу теперь, что гостя нет, они не поверят и побьют меня.
— Ты сказала: псы Крития? — спросил Платон.
— Конечно! Чьи же ещё могут быть псы в этом городе?! — ответила, не переставая злиться, Тимандра. И это ей было очень к лицу: маленькая, быстрая, изящная и злая, как потревоженная пчёлка. Как золотая пчёлка...
— Критий — мой дядя, — сказал Платон. — Это не значит, что ты не можешь бранить его, — поторопился он добавить, — но это значит, что мне не опасны его псы.
Тимандра сначала удивилась, затем вздохнула и замолчала, успокаиваясь.
— Что сказать скифам? — спросил привратник, умоляюще глядя на гостя.
— Скажи, что я уже иду, — ответил Платон и так посмотрел на Тимандру, будто расставался с нею навек.
Она подошла к нему и, привстав на цыпочки, поцеловала в губы.
Скифы привели Платона к Толосу, где теперь заседали новые правители Афин во главе с Критием. Его завели в помещение, предназначенное для охранников. На скамьях вдоль стен сидели несколько вооружённых мечами скифов. На свободной скамье у дальней стены Платон увидел Сократа.
— О! — воскликнул тот радостно, едва Платон переступил порог. — А я уж думал, что не дождусь тебя. Эти угрюмые церберы молчат, словно в рот воды набрали. Можно умереть от скуки. А Критий не торопится принимать: занят важными государственными делами.
— Передайте Критию, что привели Сократа и Платона, — потребовал Платон, обращаясь к скифам. — Я — племянник Крития, а Сократ — его учитель.
Скифы переглянулись, один из них встал и вышел.
Платон сел рядом с Сократом.
— Что скажем Критию? — спросил Сократ. — Зачем ходили к Тимандре? Ты влюблён в неё, это ясно. А я?— Сократ почесал в затылке. — Впрочем, я тоже влюблён, как же иначе! Она такая красивая. Ты согласен?
— Она прекрасна, — ответил Платон. — Об одном хочу попросить тебя, Сократ, — сказал он серьёзно, — не зли Крития. Со мной он ничего худого не сделает, а тебя, если ты разозлишь его, может бросить в тюрьму или ещё хуже.