Зашумевшая было публика сразу же умолкла: судебный процесс близился к своей кульминации.
— Можно говорить? — спросил Сократ.
Да, — ответил председательствующий. — Выбери себе наказание. Если присяжные проголосуют против смертного приговора, то ты получишь наказание, что назначишь сам: штраф, изгнание, тюремное заключение или что-либо другое по твоему выбору.
— А без наказания никак не обойтись?
— Никак! Итак, говори.
— Мелет требует для меня смерти, — сказал Сократ. — Пусть так. А что, афиняне, назначил бы я себе сам? Считаю, что для меня нет ничего более подходящего, как бесплатный обед в Пританее, в котором я нуждаюсь.
Ареопаг зашумел, как воробьи, увидевшие кошку: многим наглость Сократа показалась чрезмерной. Бесплатного обеда в Пританее удостаивались высокие чужеземные гости, победители Олимпийских игр, почётные граждане города, снискавшие уважение афинян военными или иными подвигами. А тут — полунищий старик, базарный говорун, человек беспокойный и для многих неприятный. То, что он потребовал для себя взамен смертной казни, — верх высокомерия и наглости. Вопли и мольбы — вот чего ждут от него суровые судьи, а он дурачится и говорит неслыханные дерзости.
— Он погиб, — сказал Платон, бессильно опускаясь на траву рядом с Аполлодором и Критобулом. — Выбрать обед в Пританее — это всё равно что выбрать смертный приговор. Он подбросил над собой тяжёлый камень и подставил под него голову.
Председательствующий призвал возмущённых присяжных к порядку и снова обратился к Сократу:
— Ты хочешь ещё что-нибудь сказать? Ведь то, что уже прозвучало, всего лишь неудачная шутка, надеюсь. — Председательствующий был добрым человеком, он предложил Сократу выход: объявить прежнее заявление шуткой, может быть, даже глупостью, и выбрать из всех возможных наказаний такое, что понравилось бы присяжным.
— Всякое другое наказание было бы злом, — сказал Сократ. — Ради чего, например, я стал бы сидеть в тюрьме и быть рабом одиннадцати архонтов, которые к тому же меняются каждый год, так что к их прихотям никогда не приспособиться? Штраф же мне не из чего платить. Что ж остаётся? Изгнание? Если вы меня не выносите, так неужели меня станут терпеть в других землях? Уйти в изгнание на старости лет и жить, скитаясь из города в город, — это, пожалуй, хуже смерти, афиняне. Я и вообще-то не считаю, что заслуживаю наказания. Будь у меня деньги, я, пожалуй, присудил бы себя к уплате штрафа. Но денег нет. Разве что вы согласитесь на одну мину — такую сумму я ещё наскребу. Правда, присутствующий здесь Платон. — Сократ поискал глазами ученика, и тот сразу же вскочил на ноги, — да ещё мой старый друг Критон, его сын Критобул, вон тот, — он указал рукой, — прекрасный юноша Аполлодор велят мне назначить штраф в тридцать мин и берут на себя поручительство, что сейчас же внесут эти деньги.
— Да! Да! Да! — закричал Платон. — Сейчас же!
— Но я предпочёл бы бесплатный обед в Пританее, — закончил речь Сократ. — Или смерть, или обед в Пританее, афиняне!
Опять состоялось голосование, и снова чёрных бобов на судейском столе оказалось больше, чем белых. На этот раз значительно больше.
После подсчёта голосов председательствующий, не поднимая глаз, объявил в наступившей мёртвой тишине:
— Смерть!
Ему долго пришлось успокаивать афинян, стучать по столу и звонить в колокольчик, наконец просто кричать, требуя тишины. Многие, как и Платон и Критобул, громко рыдали, другие, найдя наконец выход своей злобе, кричали:
— Смерть! Смерть!
Когда Сократу предоставили последнее слово, он долго не мог начать, потому что обида сковала его язык. Наконец он собрался с силами и сказал:
— Вы поторопились, афиняне: я уже глубокий старик и скоро умер бы без вашей помощи. Что ж, я уйду отсюда, приговорённый вами к смерти, а мои обвинители уйдут, уличённые правдою в злодействе и несправедливости. И вот ещё что, дорогие сограждане. Существует надежда, что смерть — это благо, что смерть — одно из двух: либо мы становимся ничем и ничего уже не чувствуем, либо же это переселение нашей души в другое место. Если ничего не чувствовать, это всё равно что сон. Если смерть есть переселение души в страну умерших, это ещё лучше, ведь там уже давно Орфей, Мусей, Гесиод, Гомер, Перикл, Фидий, Софокл, Эврипид, которых здесь не встретишь. Там за мирные беседы не казнят. Человеку хорошему не бывает плохо ни при жизни, ни после смерти. Итак, мне пора идти отсюда, чтобы умереть, вам — чтобы жить. А что лучше — никому не ведомо, кроме бога. Прощайте, афиняне!