Но остаются сомнения, чаще всего посещающие нас по ночам. Не заблуждаемся ли мы, полагая, что образы вещей предшествуют существованию самих вещей? И правда ли, что храним память о тех временах, когда наша душа блуждала в потустороннем мире? Мы, случается, забываем даже то, что было вчера, и помним то, чего никогда не было. Куда ни взглянешь — всё изменчиво, всё не вечно. Как легко затеряться душе в могучем потоке разрушения и исчезновения... Если душа есть только идея, это не значит, что она существует реально, а не только в наших мыслях или в мыслях некоего божества. А если у души есть идея, это не говорит о её бессмертии: все вещи гибнут, а идеи остаются. Вера в бессмертие души конечно же избавляет нас от сомнений, а доказательства хромают. Но случается, что и вера хромает. Как велик мыслящий человек и как несчастен!
— Я принёс тебе в подарок новый плащ, — сказал Аполлодор и протянул Сократу свёрток.
Сократ развернул его, достал плащ, полюбовался им, пощупал пальцами и понюхал ткань, поднёс к свету, накинул на плечи.
— Хороша вещь? — спросил он, посмеиваясь.
Друзья хором одобрили подарок. Плащ был небесно-синего цвета, источал цветочный аромат. Сократ прошёлся в нём по камере, потом стал в позу оратора и засмеялся, снимая его с плеч. Аккуратно свернув, вернул Аполлодору.
— Спасибо, друг. Только мне этот чудесный плащ ни к чему: обойдусь тем, что у меня есть.
— Но ведь это новый плащ! — возразил Аполлодор. — Он тебе очень к лицу, к твоей седой бороде...
— Видишь ли, — возразил Сократ, — если я мог жить в старом плаще, то смогу, верно, и умереть в нём. К тому же мой, чёрный, более подходит для смерти.
Аполлодор положил свой подарок на колени и заплакал.
— Охо-хо! — вздохнул Сократ. — Я Ксантиппу прогоняю из-за слёз, а тут и ты, Аполлодор. Перестань.
— Мне так обидно! Мне горько, что тебя осудили без вины!
— А ты хотел бы, чтобы меня осудили как виновного? В каком преступлении? В том-то и дело, что судьи, призванные блюсти нравственность в государстве, приговорили к смертной казни меня, пытавшегося соблюдать нравственный закон до конца, быть всегда и во всём правдивым. Приговорили от имени государства. Стало быть, либо это государство является безнравственным, либо нравственность в государстве вообще невозможна. И философия, — добавил он с грустью. — Но мыслящий человек, обнаруживший в себе бессмертную душу, не может не философствовать.
Платон вернулся к Сократу вечером, хотя в это время в тюрьму пускали только тех посетителей, которые собирались присутствовать при казни заключённого, когда тому приходила пора выпить перед заходом солнца свою смертную чашу.
— Сократа казнят послезавтра, — сказал Платону начальник стражи. — Когда вернётся священное посольство с Делоса: купеческие суда уже видели корабль у Кеоса, откуда до Афин немногим более суток пути даже при слабом ветре.
— Я не смогу прийти послезавтра. Если я не прощусь с Сократом сегодня, то послезавтра умру сам, потому что силы покидают меня.
— Ладно, — неожиданно быстро согласился начальник стражи, но спросил: — Ты болен?
— Да, я болен, — ответил Платон, и это было правдой. Он почти физически чувствовал, как жизнь покидает его тело, как слабеют его члены, как замирает в смертной тоске душа.
— Твоя болезнь заразна?
— Нет.
— Тогда иди к Сократу, — разрешил начальник стражи. — И передай ему, что казнь состоится послезавтра. — Говоря это, начальник стражи, как показалось Платону, был чем-то недоволен: то ли тем, что казнь уже близка, то ли тем, что ждать ещё двое суток.
— Стоит ли огорчать Сократа преждевременным известием о скорой казни? — спросил Платон. — Об этом не поздно сообщить и послезавтра, когда вернётся с Делоса корабль.
— Не в огорчении дело, — ответил начальник стражи. — А в том, что для размышлений осталось мало времени.
— Каких размышлений? — не понял Платон.
— Он знает.
Солнце висело над горной грядой, посылая на землю прощальные лучи. Но в камере было уже так темно, словно наступила ночь. Только в оконные дыры был виден окрашенный в сверкающее золото мрамор Парфенона. Сократ, стоя у окна, обернулся к двери, когда Платон переступил порог.