— А что же тогда?
— Единая душа мира пронизывает всех живущих. Единая, неделимая, неизменяемая, неуничтожимая, бессмертная. Она в каждой своей точке обладает всем, что присуще ей в целом. В одном лучике света, пробивающемся сквозь щель, столько же достоинств, как в солнце, освещающем всё.
— Огонь есть воплощение света, огонь гаснет, — сказал Платон.
— Но света в мире не становится меньше, — ответил Эвклид.
Такого рода разговоры могли быть бесконечными, когда б Платон и Эвклид не разлучались, но их отвлекали другие дела: Эвклид занимался устройством своей школы, Платон предавался размышлениям в одиночестве и писательству. Он писал о Сократе. И о любви. Об учителе — всё, что запомнил в день суда над ним, предметах бесед в тюрьме в ожидании дня казни. Три речи произнёс Сократ в день суда: первую — после обвинительных выступлений Мелета, Ликона и Анита, вторую — после вынесения решения о его виновности, и третью, заключительную, — после объявления приговора. Все три выступления Платон воспроизвёл по памяти и по заметкам, которые успел сделать, возвратившись после суда домой. Записи были залиты слезами. Он и теперь тихо плакал, заполняя словами свитки папируса, что приносил ему верный Фрике из книжной лавки. Фрике мог забыть о покупке чего-либо другого, но свитки приносил с рынка аккуратно. Ему нравилось, когда хозяин писал, сидя в саду либо в своей комнате. В этом случае раб был уверен, что с господином ничего дурного не случится: он не заплывёт далеко в море, как уже бывало, и Фриксу даже пришлось звать на помощь рыбаков; он не станет собирать на пустыре за городом семена цикуты и ядовитые цветы; не будет часами стоять на краю высокой скалы, с которой бросаются вниз мегарские самоубийцы; и не купит тонкий шёлковый шнур, на каком любят вешаться обманутые юные любовники. Когда человек занят делом, он не думает о глупостях — таково было на этот счёт твёрдое убеждение Фрикса.
Сочинение о суде над учителем Платон назвал «Оправдание Сократа», хотя тот, разумеется, ни в каком оправдании не нуждался. Он был виновен разве только в том, что хотел сделать своих соотечественников правдивее и добрее. За такую «вину» не судят и тем более не казнят в обществе, основанном на свято чтимых законах справедливости. Но в том-то и несчастье, что Афины не чтут этих законов, хотя более совершенного общества в мире нет. Увы, всякая воплощённая идея извращается грубой и зыбкой материей воплощения, искажается в ней, словно в потемневшем кривом зеркале. Воплощение не бывает не только совершенным, но даже удовлетворительным. Тем более идея общества, ведь она воплощается через людей, а они в массе своей невежественны и порочны, по тёмным закоулкам и грязи влачат свои бессмертные души, часто даже не подозревая о том, какой несказанной ценностью владеют. Жизнь коротка и жестока для самопознания, а пророкам и праведникам, прочитавшим души свои, мало кто верит. Здесь всё несовершенно, лживо, недолговечно. Подлинностью и бессмертием обладает только душа праведника. И куда она устремляется после жизни? Сохраняет ли себя как нечто особое и неповторимое? Если она за гранью земной жизни присоединяется к единой душе мира, сливается с ней, словно капли дождя с морем, если она исчезает в общем, теряя и забывая себя, то ведь это, в сущности, тоже смерть. Умершее тело соединяется с общей материей, а душа — с общим разумом. Значит, то, что здесь, на земле, звалось Сократом или Платоном, не возобновляется никогда, ведь ни материя, ни дух не сохранили памяти о Сократе и Платоне. Впрочем, что толку надеяться на возрождение? Возобновление жизни — не благо, благо — бессмертие, непрерывное существование в неповторимости. И если идея мира совершенна, она должна быть идеальна в каждой своей части, всякая подлинность должна сохраняться и приумножать своё совершенство. Грешники встретятся с грешниками в безднах Аида, праведники — с праведниками на Островах Блаженных. Чтобы встретиться с Сократом, надо самому стать праведником, иначе пути разведут их в разные стороны. А приблизиться к святости Сократа можно, лишь следуя его учению, приумножая и совершенствуя наследие учителя. Это путь памяти, исследования и самопознания. Но всё же — через смерть. И хотя последнее, кажется, неизбежно, оно всё же отвратительно. Благие могут, вероятно, достичь бессмертия не умирая. Как те, кого взяли боги, а ещё более сами боги, рождённые от богов. Боги редко навещают земных женщин. С некоторых пор они не являются вовсе: земля переполнилась миазмами порока и отвратительна для богов. Но Периктиона, мать Платона, как-то сказала ему, может быть, в шутку: «Аполлон уведомил меня о твоём зачатии». Любящие матери часто избирают отцами своих детей богов, вручая им судьбу младенцев. Периктиона избрала для своего первенца Аполлона. Этот бог присутствует в солнечном свете, гармонии, музыке, пении, искусстве — прекрасном для глаза, для слуха, для души. В прекрасном — отблеск истины и блага, оно пробуждает любовь. Если любовь влечёт к прекрасному, а в прекрасном присутствует бог, который есть бессмертие, то не является ли любовь к прекрасному дорогой к бессмертию без умирания?