Вышел из ванной, а жена все еще сидит за столом, видать, ждет его.
— Я прочитала письмо.
— Зачем?! Кто тебе разрешил?
— А что, нельзя? Там никаких твоих секретов нет. Очень хорошо написал, зря расстраиваешься. Все убедительно, все правда и так рассудительно, спокойно… И обо мне — хорошо, спасибо.
«Главное, о тебе хорошо, больше ты ничего не увидела и не поняла».
— Думаешь, можно послать?
— Конечно, посылай. Только эту, запачканную страничку перепиши.
— Неужели же такой заляпанной и пошлю!
— С тобой невозможно разговаривать, тебе тоже надо лечиться. Прими, пожалуйста, успокоительную таблетку.
— Отстань…
Она ушла. Он достал зеленую коробочку с надписью «Малахитовая шкатулка» — набор из двух ручек: шариковой и перьевой, чей-то давний подарок. Развинтил перьевую, заправил, принялся перебеливать страницу. Но в новой ручке чернила почему-то не сбегали с пера, и ее то и дело приходилось встряхивать, а «золотое» перо царапало своим острием бумагу и превращалось в кисточку. Это была не работа, а мученье, Гурин бросил ручку обратно в коробку, на которой красовался пятиконечный Знак качества, взял из подстаканника шариковый карандаш и переписал страницу.
Переписал и отложил в сторону, в конверт не стал запечатывать, оставил до утра: «На свежую голову прочту еще раз».
Утром, перечитывая письмо, он машинально стал править его. Сначала слегка, а потом так исчеркал, что не осталось ни одной чистой страницы, впору было снова перебеливать написанное. Однако он не стал этого делать, встал, прошел к жене. Она отрешенно сидела в кресле и даже не подняла головы.
— Тебе плохо? — спросил он, присаживаясь по другую сторону журнального столика.
Она не ответила.
— Ты меня слышишь?
— Да…
— А почему не отвечаешь?
— Не хочется…
— Тебе плохо?
— Да, мне хуже.
— Но вчера ведь тебе было лучше?
— Ты меня расстроил. Кричал на меня. И это письмо…
— Опять я виноват. Не надо было тебе читать его. Я и сам расстроился из-за него.
— Вечно находишь себе заботу.
— Речь идет о матери.
— Ты, как всегда, преувеличиваешь. Никакой беды там нет.
— Не будем об этом говорить: это может кончиться, как всегда, ссорой, а тебе нельзя волноваться. — Он помолчал, потом сказал: — Ты знаешь, я решил его не посылать.
— Ну и правильно.
— Нет, не в том смысле. Я хочу поехать и поговорить с Алексеем. В письме ведь всего не расскажешь.
— А как же я одна останусь?
— Так я не сейчас. Подождем, когда тебе станет лучше, а за это время ты свыкнешься с мыслью, чтобы не было неожиданным. Попрошу кого-либо из соседей присмотреть за тобой. Я ведь ненадолго, туда да обратно, на сутки-двое отлучусь.
— О боже мой… Ты не можешь, чтобы меня не волновать. Хватит, я устала. Делай, как хочешь, мне все равно. Принеси таблетки…
Он принес таблетки и воду, протянул ей, но она никак не отреагировала на него, сидела неподвижно в обычной своей позе: опущенная голова, безвольно отвисшая нижняя губа, плетьми повисшие руки по обе стороны кресла и полузакрытые глаза.
Присев перед ней на корточки, он тихо сказал:
— Прими, пожалуйста, лекарство.
Она устало повела в его сторону глазами, смотрела какое-то время на него непонимающе, но, увидев таблетки, встрепенулась, взяла их, положила на язык, пригубила стакан и тут же протянула его обратно. Он видел, что вся эта несложная процедура далась ей большим трудом, у нее не осталось сил даже вытереть губы, на которых поблескивали капельки воды. Гурин взял, со столика салфетку, сунул ей в руку.
— Что это?.. — Она приподняла веки. — А-а… — прикоснулась лениво салфеткой ко рту, да и то только с одной стороны, выронила ее на колени. Ему показалось, что она даже таблетки не проглотила, так и держала их во рту, но не стал говорить, чтобы не раздражать больную.
«Что за странная и страшная болезнь, — в который раз подумал он, глядя на жену. — А вдруг она неизлечима? Вдруг так и останется? Хотя бы не прогрессировала…»
— Может, приляжешь?
Она покрутила головой:
— Не хочу…
Гурин поднялся, постоял над ней какое-то время и, виновато склонив голову, пошел на кухню готовить завтрак. Хотел вернуться и спросить, что ей приготовить, но раздумал: он заранее знал ее ответ: «Ничего…»
Взглянул на часы — время бежит, через час он должен быть уже в редакции. Поставил на газ чайник, нарезал колбасы, сыру, позвал жену.