Журналистское удостоверение помогло ему обменять билет на ближайший рейс, и в конце дня, еще не остыв от спора в Крыму, он был уже дома в Москве.
Жена удивилась:
— Не улетел? Рейсы отменили?
— Да, отменили… — проворчал он. Хотел излить на нее все, что накопилось за время полета в адрес Сони, но вовремя вспомнил, что жена больна, попросил твердо: — Сейчас не лезь с расспросами. Потом расскажу… Поеду в гараж. На дачу съездим?
На дачу Гурин поехал один, жена не захотела.
Выбравшись на Ленинградское шоссе, он при первой же возможности пересек сплошную линию, занял крайнюю левую, восьмидесятикилометровую, полосу и погнал машину, насколько позволял поток.
Обычно за рулем он умел отключаться от всего, что занимало его, и сосредоточивался только на дороге, на движении, на обстановке вокруг. Но сегодня он уже который раз ловил себя на том, что ведет машину рассеянно, механически, однако всякий раз эта мысль быстро уплывала, подавлялась все еще бушевавшим в нем гневом на сноху. И не только на нее, а вообще уже на всех своих родственников и близких. Он мысленно перебирал каждого из них и в каждом находил все больше и больше дурного, особенно что касается их отношения к нему.
Свернув с магистрали на аэропортовское шоссе, он нажал до предела на педаль газа, и машина послушно понеслась по широкому асфальту. Стрелка спидометра качнулась вправо и быстро поползла вниз, но он не обращал на нее внимания: скорость, казалось, уносила его от всех людей, от всех забот, от всех невзгод.
Дорога знакомая, много лет обкатанная им, на ней ему были известны все выбоины, повороты, извивы, в любое время дня и ночи он ориентировался на ней как в своей квартире. И машина всегда вела себя послушно, будто сама знала, где притормозить, где рвануться вперед, где мягко наклониться в вираже… А тут вдруг на небольшом закруглении Василий неожиданно почувствовал, что машина не слушается, она не вписалась в поворот, выскочила на встречную полосу и устремилась на дорожное ограждение. Опередив на какое-то мгновение беду, он огромным усилием довернул руль, колеса завизжали и снова вынесли машину на свою полосу. На лбу у Гурина выступил холодный пот, руки дрожали. Он сбросил газ, съехал на обочину, остановился. «Дур-р-рак! — выругал себя. — Хорошо, не было встречных машин».
С ним поравнялся «жигуленок», которого он обошел еще в начале шоссе, водитель притормозил, посигналил Гурину и покрутил пальцем у виска.
— Ладно, езжай… Умник нашелся… — сердито огрызнулся Гурин. Включил передачу, поехал дальше, теперь уже внимательно наблюдая и за дорогой, и за спидометром.
Въехав в ворота участка, он не торопился вылезать из машины. Склонив голову на руль, ругал себя за горячность в Крыму, за беспечность на дороге, досадовал на сложные отношения с родственниками. «Ну почему они меня не любят, почему они такие?.. Неужели не видят моей заботы о них, моего постоянного внимания к ним, моей доброты… Ведь я постоянно думаю о них, притом хорошо… Хоть маленькие, но всегда стараюсь всем уделить знаки внимания. Открытка редкая попадется — отошлю кому-то из детей, пусть порадуется. А от них не всегда даже ответного письма дождешься. Что это? Безразличие, отчуждение, бескультурье, отсутствие надобности во мне? Или все так замордованы своими делами, что до меня им и дела нет?»
— «Святое семейство!» — с горькой иронией проговорил он, вспомнив слова материной соседки Неботовой Катерины. Это она всегда, когда Гурины собирались все вместе, смотрела на них восхищенно и приговаривала: «Ей-бо, святое семейство! Ну где нынче еще найдешь, чтобы так к матери относились? Да и промежду себя? Такие заботливые, внимательные, друг дружке помогают. Нет, я всем так и говорю: «Святое семейство, и все тут!» — Эх, тетя Катя, тетя Катя, знала бы ты, какое это семейство… Как трудно держать на плаву всю эту благополучную видимость…
И Гурин понял, что его больше всего бесит то, что ему все труднее и труднее удерживать в тайне от людского глаза это мнимое благополучие. Как хотелось, чтобы их семья, их отношения между собой действительно были бы и чуткими, и заботливыми, и бескорыстными. А почему бы им и не быть таковыми? Росли все они в бедности, в постоянной нужде, с детства в труде, ничем не развращены, не испорчены, все добились благополучия своими руками. Алексей живет хорошо. Таня — похуже… Но не хуже других: свой дом, в доме мебель хорошая, ковры, телевизор цветной. Сама работает на пекарне, мучную пыль по дешевке берет, поросенка, а то и двух каждый год выращивает. Даже Оля, племянница, и та живет самостоятельно, в городской кооперативной квартире…