Пять минут пролетели быстро — как одно мгновение, Чижиков даже не успел в полную меру насладиться тем высокомерным чувством, которое охватило его в карауле. Но делать нечего, он медленно отступил от гроба, его место занял другой студент. Фотограф к этому времени уже перестал щелкать аппаратом, и Чижиков окончательно успокоился.
Лилась скорбная музыка. У стены сидели женщины в траурном, и среди них одна в большой кружевной черной шали. Она сидела нагнувшись, плакала и неотрывно держала руку с носовым платком у рта. Шаль закрывала почти все ее лицо. «Наверное, жена… — подумал Чижиков. — Бедная старушка…»
Музыка неожиданно смолкла. К микрофону подошел директор — высокий, сухопарый, не намного младше покойного — и без всяких предисловий стал говорить хорошие слова об усопшем. Потом от преподавателей института выступил давний Юркин знакомый — Доцент, от имени студентов прощальную речь сказал Иван Егоров и от Союза писателей — председатель мемуарной секции. Это был худенький, потертый временем, никому не известный писатель. Фамилию его директор с трудом прочитал по бумажке — настолько она была незнакомой, и пока старичок шел к микрофону и разворачивал трясущимися руками текст своей речи, фамилия его успела напрочь всеми забыться. Затем директор объявил, что панихида закончена, и попросил посторонних покинуть зал, чтобы дать возможность родным и близким попрощаться с покойным. Все медленно потянулись к выходу.
В коридоре директор обернулся, увидел Чижикова, поманил к себе:
— Чижиков, попрошу тебя не уходить: поедешь в крематорий — надо проводить Евсея Евсеича до конца… С тобой поедут еще несколько хлопцев из разных курсов. Автобусы во дворе.
— Хорошо, — согласился Чижиков и заспешил вниз по лестнице.
Во дворе стояли два автобуса и несколько легковых автомашин. Чижиков не торопился занимать место в автобусе, ждал остальных «хлопцев», над которыми он почему-то мыслил себя главным. Ждать пришлось долго, он уже начал терять терпение, когда наконец дверь распахнулась и из нее повалил народ. Потом наступила короткая пауза, и в дверях показались рабочие, которые, согнувшись, кряхтя и понукая друг друга, волокли закрытый гроб. С трудом протиснувшись сквозь узкий проем двери, они приподняли его и понесли к ближнему автобусу. Открыли задний люк и нацелили туда гроб, всунули краем, а потом с силой толкнули его, и он исчез где-то в глубине автобуса. Шофер с грохотом захлопнул люк, а рабочие стали отряхиваться, будто они грузили пыльные мешки.
Чижиков хотел поначалу сесть именно в этот автобус, но теперь заспешил к дальнему: он все-таки боялся покойников.
Автобус уже был почти весь заполнен, сидели здесь и «хлопцы», которые на Юрку не обратили почти никакого внимания. Чижиков прошел через весь салон и занял место в самой глубине.
Настроение почему-то испортилось. То ли потому, что он почувствовал себя одиноким, оттертым на задний план, то ли подействовала вся эта панихидная процедура. Он скис, ругал себя, что так легко согласился ехать в крематорий. «В крематорий?! Зачем?..» Он никогда там не был, знал лишь, что в нем сжигают трупы, но как это делается — не имел представления. Ему виделась большая кочегарка и в ней огромная топка с пылающим жаром, куда рабочие запихивают, будто бревно, гроб, и он горит. «А может, и того хуже… Может… Зачем же гроб сжигать, добро портить? Может, покойника вынимают и голеньким бросают в огонь?..» Ему сделалось дурно, он хотел выйти, но автобус уже тронулся, и Чижиков плюхнулся в кресло.
Когда приехали в крематорий, Чижиков скрылся за автобус и простоял там, пока все не прошли в здание. Отдышавшись, вышел на открытое место, стал независимо прохаживаться. Через какое-то время дверь крематория неожиданно открылась, и на крыльце появился Доцент. Здоровенный детина с отвисшей нижней губой, он поддерживал совсем бездыханную вдову Евтюхова. Было такое впечатление, будто он нес ее, безжизненную, под мышкой. Увидев Чижикова, Доцент обрадованно окликнул его:
— Юра, ты здесь? Вот хорошо. Помоги…
Чижиков подбежал, взял женщину под руку, и они вдвоем потащили ее к директорской машине, усадили на заднее сиденье.