— Да… А что? Вы думаете, это легкое дело?
— Пережить-то можно по-разному. Можно, чтобы сохранить свою шкуру, пойти на службу к оккупантам…
— Смотря какая служба… Одно дело служить в полиции и другое — на путях, щебенку подбивать под шпалы.
— Разницы мало: щебенку-то подбивать — дорогу немцам мостить, по которой они военную технику гонят против наших…
— Так-то оно так… И все-таки, я считаю, то меньшее зло.
— А что, работают и там, и там?
— Да! Работают и служат. — Арсюха немного успокоился, даже на Ваську оглянулся: что же ты, мол, даже этого ему не объяснил? Васька стоял у входной двери, облокотившись о притолоку, слушал их разговор и в ответ на Арсюхин взгляд только переступил с ноги на ногу. И Арсюха продолжал: — Работают. Дело другое — как работают, но работают — голод ведь не тетка. Это мы тут вот пока держимся на подножном корме, поднатаскали, — он опять взглянул на Ваську, снова ища у того поддержки. — А у других, у городских, сразу голод начался. Хочешь не хочешь — пошли на биржу труда.
— Биржа труда? Это что такое?
— Ну, как у нас когда-то было в первые годы. Кто хочет работать, регистрируется на бирже труда, а там, если находится работа, ему присылают повестку.
— Вон как! А я думал, они просто сгоняют народ на работу, — удивился. Платон.
— Да, чаще всего они так и делают. Облавы устраивают…
Платон расспросил, какая процедура при регистрации коммунистов — о чем спрашивают, какие документы требуют.
— Партбилет, например. А если я его потерял?
— Я тоже свой потерял, — многозначительно сказал Арсюха.
Платон поднялся уходить, и Шахов совсем оттаял, даже заулыбался. Неожиданное появление Платона испугало его, он думал, что тот явился к нему с требованием выполнить какое-то задание, а это значило подвергнуть себя такому риску, на который он не способен. Но вот Платон встал, а никакого задания ему не поручил. Может, не доверил, а может, еще по какой причине… «И пусть, это его дело, главное — я пока свободен», — облегченно подумал Шахов. Пронесло…
— Вы уж, Платон Павлович, извините меня: может, я что-нибудь и не так сказал, но поймите, после того, что они сделали с Полянским и с другими, которые знали, что делать и то не сумели, мы… я… Один в поле не воин. Жертва лишняя будет, а пользы от этого никакой. Это как слону дробина.
— Да, пословиц в оправдание можно много найти, — сказал задумчиво Платон. — До свидания.
— Прощайте. А бороду вы зря отпустили: только при первом взгляде не узнать, а присмотришься…
Не успели они с Васькой спуститься с крылечка, как за ними поспешно закрылась дверь, тыркнула задвижка. По звуку Платон понял, что, вернись они сейчас, Шахов ни за что им не открыл бы.
— Ну, видите, какой он? — сказал Васька сердито.
Платон не ответил, шел впереди, опустив голову. Только в гуринском дворе обернулся, сказал тихо:
— Я уж заходить не буду. Поздно… До свидания… — Предупредил: — Да будь осторожен.
Васька забежал вперед, схватил его за руку, тихо попросил:
— Дядь, вы ж меня не забывайте. Если что — я готов, на все готов! А? Ладно?
Платон молча потрепал Ваську за плечо и, склонив голову, пошел не спеша огородной тропкой домой.
16
Сначала Ивану показалось, когда он только вышел из переулка, неся на плечах тяжелый мешок с кукурузными початками, будто вся улица запружена немцами — машинами и солдатами. Ревели, буксуя в дорожной грязи, тяжелые грузовики с брезентовым верхом высотой почти под самую крышу, разворачивались, давя мощными колесами хрупкие заборчики. Солдаты что-то постоянно орали сердито и громко — то ли подавали команды, то ли ругались. Иванова хата была заслонена фургоном, и он поторопился к себе. Бросил ношу на завалинку, кинулся в сени, а там чуланная дверь настежь, и в кладовке вовсю шуруют немцы. Солдаты ножами разрезали на мешках веревки, а фельдфебель набирал в руку зерно, смотрел, бросал обратно и что-то коротко приказывал солдатам. Один, другой мешок — с кукурузой, с подсолнечными семечками, с пшеницей, — все осмотрели. Семечки фельдфебель пнул ногой, мешок упал и рассыпался. Два мешка с хорошей пшеницей солдаты снова завязали и один за другим потащили из кладовки. Вернувшись, солдат указал на третий мешок — с горелой пшеницей, но фельдфебель рявкнул:
— Найн! Шайзе!
Иван кинулся к фельдфебелю, стал дергать его за полу плаща, то с одной стороны, то с другой:
— Пан, пан… Не надо!.. То кушать, кушать детям… Киндер… Вот сколько киндер и матка, — он показывал ему на пальцах, сколько у него едоков. Но фельдфебель — здоровый, краснорожий, будто кирпичом натертый, детина, не замечал Ивана, отмахивался от него, как от назойливой собачонки. И когда тот, видать, изрядно надоел ему, он резко обернулся и, тыча Ивана в грудь кинжалообразным штыком от немецкой винтовки, который он держал все время в руке и орудовал им как указкой, закричал: