Наконец, появляется старший заводила. В этот вечер это был Качкочнелли. Он одет в легкую вышитую одежду из оленьего меха, но в шапке и перчатках. Он принес с собой дорогой кулауди, музыкальный инструмент племени, состоящий из деревянного кольца, — вроде обруча, — обтянутого тонко выскобленной оленьей кожей и с ручкой. Барабанной палочкой служит деревянная дубинка, обтянутая тюленьей кожей.
Праздник начинается. Сначала внутрь круга входит Качкочнелли, затем подает голос Анана, издавая звуки, которые мне приходится назвать пением, хотя трудно употребить здесь это слово,— остальные женщины тоже вступают. Никогда я не слышал ничего монотоннее этого пения. Когда поют хором, получается еще хуже. Но, вероятно, в этих четырех тонах есть какая-нибудь мелодия, раз все эскимосы могут петь ее в унисон.
Когда хор подхватывает, Качкочнелли начинает танцевать и бить в барабан. Это не очень грациозный танец. Плясун стоит на месте и поднимает то одну, то другую ногу, поворачивая то туда, то сюда туловище и издавая при этом громкий вой. Одновременно он сильно бьет палочкой по барабану — не по натянутой коже, а по раме. В результате всех этих стараний получается раздирающий уши шум. Танец Качкочнелли становится все медленнее и медленнее, и через 20 минут старик останавливается. Пение женщин, которое следовало за движением танца, также замирает с его окончанием. Внутрь кольца входит следующий исполнитель. У эскимосов-нетчилли, по-видимому, не существует никаких рангов, — тот, кто сидит ближе всех и хочет выступать, без всяких церемоний выходит на середину, и начинается тот же танец, тот же вой и то же пение без тени изменения. Я заметил, однако, что у женщин менялись запевалы. Когда танцевал Кирнир, эскимос из племени итчуачторвик, то запевалой была женщина этого же племени, а когда выступал оглули-эскимос Нулиейю, вела хор старая косая женщина оглули. Мне показалось также, что у каждого племени мелодия изменялась, но я не решаюсь это утверждать. Мое музыкальное чувство, как я уже говорил, не настолько развито.
Я читал описание этого пения и танца раньше, во многих отчетах о путешествиях, и все авторы единогласно утверждают, что артисты стараются впасть в экстаз. Я не могу с этим согласиться. По моему тщательнейшему наблюдению, они в течение всего времени танцев были нормальны и владели всеми своими чувствами, даже когда танец достигал своего апогея. Судя по описаниям, я ожидал увидеть нечто гораздо более дикое, и поэтому был разочарован. Какое удовольствие заключается в этом танце — мне решительно непонятно. У всех эскимосов был такой вид, словно им всем было скучно, особенно бедным женщинам, которым бесконечно приходилось тянуть все одни и те же ноты. Женщины, видимо, были в восхищении, когда никто из мужчин не захотел больше выступать, и они с величайшей быстротой исчезли из хижины. Все представление длилось три часа, и если бы я знал, что все время будет повторение одного и того же, то, конечно, уже давно покинул бы танцевальный зал.
Эти танцы происходили всю зиму. Часто случалось, что эскимосы даже после утомительного дня охоты, после 10-часовой страды на льду в шторм и мороз, отправлялись прямо в промысловую хижину для этого сумасшедшего моциона. У детей, особенно у девочек, тоже были свои развлечения такого же рода. Они состояли в том, что две девочки становились прямо друг против друга, после чего втягивали голову в плечи, наклонялись, вертели туловищами и прямо в нос друг дружке произносили массу непонятных слов. И все это с величайшей серьезностью. Или же усаживались друг против друга на корточках и начинали подпрыгивать — все с той же величайшей серьезностью на лицах, что-то при этом бормоча. Если во всем этом и не было, может быть, большого веселья, — о чем можно было судить по выражению их лиц, — то, во всяком случае, это была хорошая гимнастика. У детей были также и многие другие игры, в которые они, однако, редко играли.