Между тем случилось, что с той поры, как Улисс лишился своего меха с ветрами – ибо они, наигравшись королевской мебелью, улетели обратно к владыке своему Эолу в его высокий замок, – дела его пошли совсем худо и он не мог совладать с морем, но оно уносило его, куда ему не было надобно, вертя его, как волчок, и наконец прибило обратно к гавани Мелигуниды. Улисс рассудил, что это еще не худшее, ибо здесь ему были один раз рады, так, верно, будут рады и другой, и приказал своим людям выходить на берег. И когда они сошли с кораблей и добрались до ближайшей деревни, то увидели, что там и сям блещут латы и щиты и слышатся ожесточенные крики; а когда подошли к горящему овину, Улисс за лучшее счел остановиться и обождать, пока не узнают, что тут творится: «Верно, сильный враг на них напал, ибо недели не прошло, как мы оставили эту страну в мире и благополучии». Тут подъехал к ним рыцарь, еле державшийся в седле, шлем на нем был помят и щит расколот; Улисс остановил его и самым учтивым образом спросил, что у них приключилось и неужели у короля Диора такие соседи, что не блюдут с ним мира и не боятся его силы. Рыцарь, его не знавший, отвечал, что с соседями у них мирно, а нынешняя беда оттого, что один приезжий, именем Улисс, обольстил королевскую дочку и она от этих приключений лишилась разума, а теперь из-за этого поднялась жестокая война у мужиков с рыцарями, и мужики ломят, так что все идет к тому, что всякое рыцарство и доблесть в этих краях кончатся и едва ли родятся снова. Слыша это, Улисс исполнился великого изумления и сказал своим спутникам: «Клянусь всеми нашими богами, я, будучи здесь, и помыслить не смел ни о чем таком, что натворил в свое отсутствие; но дело так далеко зашло, что тут и невинный не оправдается; и я говорю вам, любезные рыцари, что не стоит идти вперед, но вернуться к кораблям, пока еще можно отсюда выбраться, ибо лучше нам сейчас довериться морю, чем радушию короля Диора».
23. Что Брюн сказал Тевсьеру и как тот ему ответил
Брюном звался один из рыцарей, бывших на той охоте. В нем было мало учтивости и рассудительности, но он был человек заносчивый и злоязычный. Когда Тевсьер кончил рассказывать, Брюн сразу сказал, что не больно-то ему во все это верится, «а если бы этот Улисс в самом деле привязал к кобыле ковер с четырьмя здоровыми молодцами, ей бы разом выдрало всю репицу, попробуй он стронуть ее с места».
– Вот видишь, – отвечал Тевсьер, – я, опасаясь чего-то подобного, выбрал из его подвигов самый незаметный и предпринятый мимоходом, да и то ты возмущаешься и говоришь, что быть тому нельзя; между тем деяния самых знаменитых рыцарей обычно таковы, что не только не веришь, когда о них сказывают, но даже если видишь их своими глазами, всё думаешь: «нет, что-нибудь тут да не так».
Прочие судили о его рассказе по-разному, но большинство сходилось в том, что он отменно подходит охоте, ведь на охоте дело поначалу идет, как приказано и затеяно, но мало-помалу все разбредаются и носятся по разным концам леса, так что не только зверя, но и своих людей не нагонишь, потому устроители охот так часто возвращаются домой в досаде; кроме того, пока скачешь, то и дело встречаешь крестьян, которые забавляют своими нелепостями не хуже ловитвы. Что до самой дамы, то она снова увидела, что Оденель уклонился и рассказал совсем не о том, о чем она хотела слышать, и это ее нимало не радовало.
24. Как Дороскал осадил Вдовий Замок
После этого Тевсьер снова состоял при храме, однако исправлял свою службу без особой охоты; люди на него жаловались, что он ни с кем не любезен и рассказывает одному одно, а другому другое, так что дела богини выходят сами на себя не похожи и благочестие страдает. О том донесли даме Вдовьего Замка, и она отправила Динаса, чтобы усовестил его и заставил обращаться с паломниками приветливее.
Тевсьер ему отвечал:
– Ей-богу, это люди такие проворные, что и собственный храп могут услышать: не успеваю я кончить одну историю, как они уже стоят перед другой картиной и спрашивают, что здесь стряслось и кто прославляется, а от этого к началу одной истории прирастает конец другой и ни в чем нет смысла. Если богиня от кого и терпит, так это от людей, которые за один день хотят узнать обо всем на свете, раз уж они явились сюда, бросив свой дом на чужое попечение; вините не меня, господин мой, а людей, которых ноги принесли в храм, а сердце осталось распоряжаться на кухне.