Крестьянин оборачивается к нему и говорит:
– Смотрите вон туда, налево от овина, и в скором времени сами увидите, достойное это дело или какое. Мы с соседом заспорили о меже, сами не умели поладить, так поставили на старуху и смотрим: я говорю, что она сдюжит против топорков, а он – что дыхания у нее не осталось никакого и на этот раз никак ей не вытянуть. Если выйдет по-моему, межа останется там, где я говорю, а если нет, будет по его – так уж между нами условлено.
Дороскал смотрит, куда указано, и видит хижину, вокруг которой плещется вода, а из воды там и сям показывается то хвост, то хребтина колесом. Он обращается к своим спутникам и говорит:
– Я думаю, господа, что под топорками эти милые люди разумеют триллириев: вон они пускают фонтаны вокруг распряженной телеги, два или три. А как вы думаете, что они называют старухой?
Между тем один рыцарь приглядывается и видит, как в хижине отворяется дверь и оттуда выглядывает женщина преклонных лет в черном платке: она озирается, далеко ли звери, а они хрюкают и играют в пенистых волнах.
– Любезный сир, – говорит тогда рыцарь, – думаю, что под старухой они разумеют старуху.
Тут старуха, собравшись с духом, выскакивает из дверей и с камня на камень прыгает среди воды к сараю, возле которого свален хворост; хватает вязанку и мигом назад. Триллирии ее приметили и давай за ней. Вот она бежит, стиснув свой хворост в охапке, а триллирии плывут по обеим сторонам, и то один, то другой вздевает рыло, норовя поддеть клыком старухину ногу. Но старуха только скакнет повыше и наддаст ходу, а крестьяне тычут друг друга кулаком в бок и приговаривают, что счастлива же эта старинная кочерга увертываться, не то что ее сестра, дай ей Бог здоровья.
– Могу ли я узнать, – спрашивает Дороскал, – что вышло с ее сестрой?
Крестьяне ему отвечают, что третьего дня топорки распороли ей ляжку, так что она теперь лежит в постели и жалуется, а другая сестра, вот эта, ходит за хворостом не в свой черед.
Тем временем старуха благополучно вкатилась в двери, лишь растеряв на скаку две-три хворостины, а триллирии пофыркали у ней под окном и поплыли прочь. Крестьянин, подождав минуту, не будет ли еще чего, говорит соседу, что, стало быть, меже оставаться, где она есть, и тот с досадой соглашается. Дороскал спрашивает, как взошло им на мысль решать споры таким превосходным способом.
– Нужда, – отвечает ему крестьянин, – чему хочешь научит, так мы подумали, что если Бог наслал на нас эту напасть, то сделал это по справедливости, а если так, то мы можем использовать их для справедливости, когда она нам занадобится, иначе какой в них прок.
Дороскал, слыша такое, похваляет эту прекрасную мысль, говоря, что она достойна самых славных мудрецов, какие есть в свете, а потом спрашивает, где же та межа, ради которой они нынче состязались.
– Вон там, – отвечает крестьянин, указывая пальцем куда-то в самую середину воды, которая перед ними плещется.
Дороскал поглядел туда немного, а потом распростился с крестьянами, сказав, что при случае еще приедет поучиться у них мудрости, если они ему в том не откажут.
40. Как был убит триллирий и о предсказании Феликса
Тут вернулся рыцарь, которого утащило водой при переправе. Он объявил Дороскалу, что там, где он выбрался на берег, крестьяне обступили старого триллирия, который засел на мелководье и не может уплыть, и суют в него вилами и дрекольем, так не лучше ли отнять у них забаву. Дороскал велел всем скакать туда, а собак пустить вперед.
Был человек по имени Феликс, владетель Замка Скалы, прекрасного и крепкого; это был человек преклонного возраста, весьма мудрый, наученный чернокнижию и сведущий в астрономии и магических хитростях; не было равного ему. Он не хотел ехать с Дороскалом, но жена его убедила, сказав, что слава его ветшает и что юноши будут обвинять его в малодушии. Тогда он собрался в путь, а когда выезжал со двора, отдал такие распоряжения, будто не рассчитывал вернуться. Он поглядел на триллирия, осаждаемого собаками, и сказал, что первый, кто его ударит, не переживет этого дня, но умрет еще до заката. И так как он не скрывал своих слов, но произнес их во всеуслышание, у многих рыцарей и башелье похолодела кровь в жилах, и в этот миг им милее стало возвращение в родной дом, чем слава, купленная так дорого. Дороскалу весьма досадно было, что Феликс не постеснялся это сказать. Триллирий был в озерце, он терся боком об иву, когда крестьяне его застали. Собаки наскакивали на него; он ухватил одну в пасть, помотал и отбросил прочь. Молодой рыцарь по имени Эхион метнул в него дрот, но прокинул, и дрот ушел в камыши. Вслед за ним другой и третий так же промахнулись, а триллирий распорол брюхо еще одной собаке. Феликс, видя это, рассмеялся и сказал: