Когда рассказ кончился, Дороскал молвил:
– Это прекрасная повесть, любезный Годелес, только вот что меня смущает: кузнец остался при своих деньгах, дама – при своих мухах, а потаскухи на площади – с теми, кому хватает ума им платить. Что же это за история, если в ее конце все стоит на тех же местах, что и в начале?
Годелес на это:
– Если вы моей воли спрашиваете, я бы, конечно, их всех не отпустил так просто: посадил бы муху прямо даме на бедро и заставил кузнеца догнать ее и прихлопнуть с размаху; тут такой звон бы пошел, что соседи повысовывались бы из окон и стали спрашивать, что нынче за праздник. Но я этой истории не хозяин.
– Разве не вы ее сочинили? – спрашивает Дороскал.
– Ни в коем случае, – отвечает Годелес, – так все и произошло в Коринфе, а я лишь рассказываю, как все было, ничего не упуская и не прибавляя; так следует поступать, когда разговариваешь с честными людьми, и тут уж ничего не поделаешь.
44. Как Мадор пришел на постоялый двор и о чем там говорили
Мадор остановился на ночь на постоялом дворе, велел поставить телегу во дворе, укрыв ее рогожей, и пошел побеседовать с постояльцами. Там было много людей, и каждого приходящего спрашивали, что он видал по дороге. Мадор отвечал, что ехал недолго и не видал ничего, о чем стоило бы говорить, но ему сказали, что, если охота ему скрывать, воля его, пусть ничего не рассказывает.
– Удивительное дело, – говорит Мадор, – в других краях за такие россказни гонят с насмешками, а у вас, похоже, принято обижаться, если ведешь себя с честными людьми по-честному.
Был там один мельник, он сказал Мадору, что другие края не чета здешним, а если здесь поживешь, так научишься всему верить.
– К примеру, у нас, если человек пилит сук, на котором сидит, валится дерево, а сук остается висеть.
– Как же он потом слезает? – спрашивает Мадор.
– Да уж как-нибудь, – говорит мельник. – Я же не говорю, что в наших краях все умные; я говорю только, что тут случаются такие вещи, что и умнеть особо некогда.
Мадор отвечает, что этому он готов поверить, но мельник не отстает и прибавляет, что вот, недалеко ходить, сам он вчера по случайности ткнул пальцем в мешок с зерном, так мешок прорвался и ударила из него белая струя: попробовал – молоко; послал за подойником, потом за другим, набежало молока на два подойника и еще на кувшин с отбитой ручкой, прекрасное молоко, он пил его нынче поутру. В доказательство он показал палец. Все его осмотрели и сказали, что это очень может быть; а молоко коровье или козье? Козье, отвечал мельник. Да, сказали все, это очень может быть.
Мадор спросил, давно ли у них так повелось и что тому виною, если они знают.
– Так вы не слыхали, каков хозяин здешнего замка? – говорит один крестьянин. – Верно, вы впервые в этих краях, иначе бы вам поневоле пришлось это сведать, ведь здешний хозяин, почтенные господа, самый крепкий и самый злой волшебник из всех, каких свет производил, и даже в тех краях, где все состоит из волшебников, он все равно бы верховодил, вот какова его сила и свирепство.
– Что же он делает? – спрашивает Мадор. – Заставляет змей лопаться, сводит луну с неба, выращивает груши в декабре, превращает людей в ослов? Или, чего доброго, допытывается у трупов о будущем?
– Насчет змей не могу сказать, – говорит крестьянин, – может, он и тешится этим у себя дома, а ослов у нас и так достаточно; что же до его злонравия, оно таково, что иногда он творит дурное без всякой выгоды, лишь бы не разучиться. А чтобы вы мне лучше поверили, я вам объявлю, что однажды он взъелся на моего соседа, хотя тот человек смирный и пальцем никого не ушибет, да и чем может крестьянин обидеть такого могучего сеньора; так вот, рассердился на него, ушел в свою соответственную комнату, подул там на пальцы, да и заставил моего соседа каждую ночь во сне переходить одно и то же поле, заросшее репьем и чертополохом, так что он за ночь так умается, что утром встать не может, к тому же однажды угодил ногой в кротовью нору, вывихнул ее и месяц потом ковылял по этому полю, как муха по патоке.
А однажды этот колдун пришел на рынок, поругался там с бабами, торговавшими чесноком, и вдруг присел и как пустит дым из ноздрей – мигом вся площадь залилась таким туманом, что одной рукой другую не встретишь. Мой приятель, который там был и обо всем мне рассказал как нельзя лучше, говорит, что увидел впереди себя, в нескольких шагах, человека, ведшего в поводу лошадь, и вот он видит, что эта лошадь по всем приметам его собственная, ну и давай вдогонку. Только как он за вором ни спешит, нагнать его не может. Ходил за ним до вечера, как он человек упорный, жалостный и своего на дороге не разбросает, а когда уже был, к примеру сказать, при последнем вздохе, нагнал вора и с размаху его по загривку – и тут же отвесили ему самому по шее, да так щедро, что он клюкнулся на землю, а как поднял голову, увидел, что он там же, где и был поутру, у прилавка с битой птицей, и лошадь его рядом. Это, значит, он за самим собой весь день ходил. Был там на ту пору еще один мой знакомец, он в этом тумане шагнул раз-другой, а когда туман разошелся, видит, что он посреди глухого леса, только совы воют; полдня выбирался, а в свою деревню попал только назавтра.