– Надеюсь, вы ее пропустите, – сказал Дороскал.
– Я сделаю даже больше, – сказал Годелес, – я пропущу и их битву, ибо думаю, что вы способны описать ее лучше меня; коротко сказать, когда эти люди, ненавидящие друг друга – один за то, что тот сделал, другой за то, что тот заставил его сделать, – съехались и ударили друг на друга, они и их рыцари, там учинилась жестокая сеча, горькая, яростная и пагубная, и было нанесено и получено много могучих ударов, расколото много щитов и рассажено много шлемов; и сначала брали верх одни, потом другие, но кончилось дело тем, что все, кто там был, погибли и истекли кровью, так что и вестника не осталось. Там пролежали они всю ночь. Но Фенисса, сведущая в чернокнижном искусстве и в астрологии, крепкими чарами и заклятиями сделала так, что в исходе ночи Парменид и Акоридом, а также все рыцари, бывшие с ними, воскресли, и сошлись, и продолжили битву, а к ночи вновь упали и умерли. То же повторилось и на другой день, и на третий. И с тех пор, когда забрезжит день, Парменид и Акоридом поднимаются и сходятся в своем бою, полные неутолимой ненависти, но неспособные говорить, а ввечеру падают мертвыми.
Дороскал сказал:
– Это история о двух скудоумных и одной ведьме. Что мне до нее?
Годелес в ответ:
– Это только начало; подождите немного, и вы все услышите. Когда Парменид нагнал Акоридома, увозившего его сестру, они сошлись на пустоши, вдали от людских селений; но это было давно, а потом окрестности распахали и засеяли ячменем и рожью. Неподалеку поставили деревню, и хотя поначалу люди старались держаться от бойцов подальше, ибо эта битва внушала великий страх всякому, кто ее видел даже издали, однако понемногу притерпелись, тем более что Парменид и Акоридом нимало не заботились тем, что происходило вокруг них, и усердствовали лишь в том, чтобы убить друг друга.
Когда кто-нибудь спрашивал дорогу до соседней деревни, ему говорили, чтобы отсюда шел прямо, свернул вон за тем домом, а там прямо за околицей будут Парменид и Акоридом, так пусть обойдет их слева, иначе свернет к лесу, а ему туда не надобно; сразу за ними пойдут две тропинки, так пусть выберет ту, что левее, и идет по ней, не сворачивая, а там уже и соседняя деревня. Если же кто спрашивал дорогу в слишком ранний час, ему говорили, что сейчас дорогу не сказать, затем что Парменид и Акоридом еще не вышли драться, так пусть обождет часок, и тогда ему все расскажут наилучшим образом. Дети же выходили туда играть в прятки, и тот, кто посмышленее, прятался за Акоридомом, ибо они давно выучили, как он движется вперед и вбок, и как наклоняется, и как водит рукою, и повторяли за ним. Однажды один несчастный насунулся их убить, ибо прочел в каких-то книгах, что Парменид и Акоридом будут навсегда избавлены и вечные труды их кончатся, если какой-нибудь человек, неподвластный чарам и заклинаниям, так с ними поступит. Он пришел в деревню, каждому объявляя о своем намерении, но не успел за него взяться, как ему насовали кулаков под ребра и выпроводили за околицу, приговаривая, что незачем портить то, что хорошо устроено, и что, если не будет у них Парменида с Акоридомом, их деревне и похвалиться будет нечем, потому что овес у соседей лучше родится.
– И что из этого? – спросил Дороскал.
– Ничего, если вам так угодно, – отвечал Годелес, – а я только хочу сказать, что, если бы они знали, что вся их слава будет лишь дорожной приметой для сельского прохожего, вроде зарубки на дереве, может, сердце бы в них улеглось и они сочли бы свои распри не стоящими той желчи, которая в них кипела; но может быть, я вру и ничего подобного им бы на ум не взошло.
– Если бы все так думали, на свете не было бы рыцарства, – сказал Дороскал.
– Почем знать, – отвечал Годелес. – Я знавал людей, думавших, что слава – как солнечный свет над мертвецом, и при этом погибших в бою, как следует порядочному человеку; иной раз попадешь в такую свалку, что о своих мнениях и вспомнить некогда.