51. Теперь рассказывает Мадор
Гостинник кончил рассказ и спрашивает крестьянина:
– Ну как, страшно?
– Мне-то чего тут бояться, – отвечает крестьянин, – пусть боятся те, кто за помол берет не по совести, я бы их еще и от себя припугнул, кабы было чем, но вот мыши – это такая напасть, что тут и мельника пожалеешь. Впрочем, у меня есть прекрасное от них средство, только нужен солод и немного вшивой травы, а потом замесить все это на молоке с медом; мыши очень этого не любят и сей же час уходят в свое мышиное жилье. А не было ли у них, кстати, еще и мух?
– Нет, мух не было, – отвечает гостинник.
– Жаль, – говорит крестьянин, – у меня есть прекрасное средство и от них, но если их не было, то я не буду его и говорить.
Тут ввязался мельник, который объявил, что у него есть история про гостинника получше этой и куда правдивее, и пустился было в нее, как крестьянин его остановил, сказав, что от обиды хороших рассказов не бывает, пусть охолонет немного, а потом, может, они его послушают. Между тем один из рыцарей, приехавших с Мадором, сказал, что у него есть на памяти отличная история, которая не испугает разве того, кто лежит при смерти и видит перед собой отпертые врата преисподней, и начал так:
– Один человек шел по свежему снегу. Оглянулся он и увидел, что рядом с его следами идут другие следы и кончаются точно там, где он сам остановился.
Тут крестьянин прервал его, сказавши, что слышал эту историю в детстве от своей покойницы бабки и что в ней, то есть в истории, и тогда не было толку, а прямо сказать, была она вздорная от начала до конца, так что малых ребят ею пугать, а он теперь не в той поре и не намерен сызнова все это слушать. Рыцарь клялся, что это не та история, которую знает крестьянин, разве что проходит немного рядом с ней, а потом разлучается, но крестьянин слышать о том не хотел. Мадору же досадно было, что его люди входят в такие препирательства, он рассудил вмешаться и объявил, что расскажет историю, но не ради того, чтобы состязаться в курицах, а чтобы попытать счастья, если же случится ему победить, уступает свое право на кур гостиннику. С этим все согласились, кроме купца, и Мадор начал так:
– Надобно вам сказать, что в молодости я был самым беспутным малым, ничего меня не занимало, кроме охоты и ристалищ. На соколов и собак тратился я широкой рукой, не щадя родительского кошелька. Отец пытался привить мне благоразумие, но все мои побеги выходили ниже привоя. Однажды собрался я на турнир в отдаленном краю, снарядился как положено и сел на прекрасного кастильского коня, а со мной пожилой рыцарь по имени Хемисон, отряженный отцом для рачения о моих делах, и пара слуг. В полдень ехали мы мимо реки; я предполагал свернуть на соседнюю ярмарку, прельщенный пестрыми ее богатствами, а Хемисон со старческим упрямством мне возражал, ссылаясь на то, что средства наши не бесконечны. Мне это прискучило, я взял в руку копье и сказал: «Представь, что это мое благоразумие; вот я посылаю его, а не мою доблесть и щедрость искать мне мирской славы и жду, как оно в том успеет». С этими словами я швырнул копье в реку, и оба мы следили, как оно тонет. Не успели мы двинуться дальше, как кто-то позвал меня: «Господин Мадор из Монтесклерского леса! Господин Мадор из Монтесклерского леса!» Я оглядываюсь и не вижу никого, а голос, мнится мне, подымается из реки. Я отзываюсь и спрашиваю, кому я понадобился. «Господин Мадор, – продолжает голос, – твое благоразумие убило моего сына, а он еще и жениться не успел, и детей у него не было; если ты таков, как о тебе говорят, ты дашь мне возмещение». Я, ничего не отвечая, пускаюсь в путь, и устрашенный Хемисон за мной. Вот мы едем вдоль камышей, и этот голос снова зовет меня и говорит: «Приходи ко мне, и мы все уладим». Я, ни слова не говоря, еду дальше. Когда миновали мы какое-то болотце, голос послышался в третий раз: «Господин Мадор! Коли ты со мной не разговариваешь и не желаешь ко мне прийти, то не взыщи, если я найду, кого за тобой послать». Я вновь ничем ему не отвечал, а как близился уже вечер, выслал Хемисона вперед, чтобы на ближайшем постоялом дворе подготовил нам ночлег и ужин.