52. О том же
В скором времени подъезжаю я к постоялому двору и спрашиваю, здесь ли мой посланец и все ли исполнено по его распоряжению; но вижу, что хозяин, насмерть перепуганный, слова не в силах сказать, тянет меня в дом; захожу за ним и вижу на полу моего Хемисона, мертвого, со слипшимися на лбу волосами. В ужасе я спрашиваю у хозяина, что они с ним сотворили, – часа не прошло, как он был у меня жив и благополучен; хозяин же в слезах клянется, что ничего худого не сделали, и рассказывает вот что. Под вечер вышел он поглядеть на реку и вдруг услышал из реки голос, молвивший: «Час пришел, человек не пришел». Встревоженный гостинник ждет, что за этим последует, и вот появляется Хемисон, скача во весь опор, и хочет въехать в реку, не разбирая брода; гостинник кличет слуг, велит удержать его, Хемисон же умоляет, чтобы расступились и пропустили, ибо у него дело неотложное несказанной важности. Насилу его удержали, коня отвели к яслям, а Хемисона в дом. Хозяин велел слугам следить за ним неотступно. Хемисон же, будто опомнившись, вел себя тихо и разумно, ни в чем не оказывая неистовства, со всеми весело беседовал; но, когда слуги, развлеченные делами, от него отвернулись, сыскал сосуд с водой, сунул в него голову и захлебнулся. Я стоял над его телом, охваченный страхом и жалостью. Хозяин уговорил меня отужинать, а потом и лечь в отведенную мне постель. Не знаю, как я заснул. Среди ночи кто-то трогает меня за плечо; я очнулся и вижу – стоит передо мной Хемисон, понуря голову. Думая, что это со мною во сне делается, я спрашиваю его: как ты тут, ты же умер, – а он глухо отвечает, что служба привела, и тянет меня за собой. В дверях натыкаемся мы на хозяина: у него светильня в руках, он смотрит то на моего вожатая, то на меня, а в лице у него ужас борется с любопытством; мы уже прошли мимо него, как он дергает меня за рукав и шепчет: если я уцелею, вернуться и рассказать, чем дело кончилось. Я ему обещал. Выходим мы на двор. Хемисон ведет меня в какую-то дверь. Это был курятник…
– Ага! Курятник! – подхватил крестьянин.
– Несомненно, – отвечал Мадор, – это был курятник, со всеми свойствами курятника, а я не из таких людей, чтобы, рассказывая самую правдивую историю, без всякой выгоды приврать на ровном месте. Итак, вошли мы в курятник; я ударился лбом о какую-то балку и остановился. Понемногу глаза привыкли, а Хемисон тянул меня дальше; мы идем, слыша сонных птиц, и я дивлюсь, сколь обширны в здешних краях курятники. Впереди показался свет, и мы вышли на поле. Я оглянулся: все было полно красноватого сумрака, впереди туманно блестела река. Краем глаза приметил я приближающуюся тень, повернулся и никого не застал, а между тем кто-то стоял у меня сбоку. «Вот и ты, господин Мадор, – сказал мне прежний голос, – добро пожаловать; твое копье убило моего сына, но я на тебя зла не держу, зная, что ты не имел дурного намерения, а только прошу тебя быть со мной вместе судьею на играх, которые я задал по его погребении; потом не стану тебя удерживать и отпущу, куда хочешь». Я, нечего делать, согласился. Не могу описать то, что там было, ибо мне нельзя было глядеть на состязания их прямо: я отводил взоры, глядя на реку, и мне казалось, что вокруг меня длинные люди бьются какими-то баграми и корягами. Однако я судил их сколько мог и в спорных случаях выносил приговоры, так что все довольны были моей справедливостью. Мой гостеприимец говорил, что не только вся Анората (его страна звалась Аноратой) прославит мое беспристрастие, но и соседям разгласят, как хорошо иметь меня судиею. Меж тем кончилось ристалище; я подумал, что дело уже к ночи, и просил позволения уехать, как уговорено. Он велел привести мне коня и отпускал меня с сожалением. «Надеюсь еще тебя увидеть, а на сей раз позволь отблагодарить тебя малым подарочком» – и я вижу у себя на руках собачонку, из тех, которых дамы любят держать у себя в спальне, а мой гостеприимец наказывает, чтобы я ни в коем случае не сходил с коня, пока не спрыгнет собачка. На этом мы распрощались. Я пустился в темноту и в скором времени выехал из какого-то сарая. Солнце клонилось к вечеру. Я ехал и не узнавал окрестности. Попался мне на опушке крестьянин со здоровенным ослопом в руках; я его окликнул и спросил, далеко ли до владений такого-то (я назвал моего отца). Тот не умел ответить. Я рассердился и спросил, неужели он, дурак, не знает владельца Лесного Замка. Крестьянин глядел с недоумением. «Тебе, видать, крепко голову напекло, – наконец отвечал он, – если думаешь застать его хозяином в Лесном Замке: он ведь помер». – «Как так! – закричал я, – отчего ж он умер? Быть нельзя – я поутру оставил его жива и благополучна!» Крестьянин глядел на меня пристально. «Давно же было твое утро, – сказал он, – тому ведь лет восемьдесят, как он помер, если не все сто; а помер, говорят, от горя, потому что сын у него был беспутный, только и умел, что огорчать старика, а потом и вовсе уехал и не вернулся – верно, опостылели отцовские поученья». Тут кровь во мне так загорелась, что я, не помня ни о его дубине, ни о своей собачке, спрыгнул с коня, чтобы отвозить его по-свойски.