58. Как Гермагор плавал на скамье
Пока Гермагор спал, вода поднялась, вошла в замковые ворота и вынесла его со скамьей в окно. Он проснулся и увидел, что плывет по двору. Медные кастрюли и кувшины, словно утята, увязавшиеся за ним, переваливались в волнах и тонули друг за другом. Скамья была узкая, и, стоило ему немного пошевелиться, она раскачивалась так, что бока и ноги ему заливало. Гермагор посмотрел на это и говорит:
– У меня есть много знакомых, которые уже умерли. Почему я не коротал с ними их смертный час, чтобы смерть забрала нас вместе? Ей бы не пришлось ходить за этим делом дважды. У меня был дядя по матери, с которым вышло так, что он похоронен в огороде, там, где кончается горох; мне это казалось смешно, а теперь я ему завидую. К нему, по крайней мере, приходят родственники, когда надо что-нибудь полить, а что будет со мной? От меня даже могилы не останется, я весь разойдусь по рыбьим утробам; обо мне нечего будет вспомнить. Из всей своей родни я нашел самую оскорбительную кончину, как будто там никого хуже меня не было. Ну, во всяком случае, никто из них не увидит этого и не скажет: «Вот, Гермагор, ты своего добился, теперь смотри сам, как с этим сладить; как говорится, пора ушла, и ум пришел»; и ведь не сказать чтобы я этого добивался – не засыпал же я с мыслью, что недурно бы утонуть со своей скамьей на рассвете, – но у них всегда наготове нелепые присказки на любой случай. Что бы они сделали на моем месте? Видимо, обнаружили бы такое остроумие, о котором потом можно долго всем рассказывать. Похоже, я пошел в родню только наполовину: обнаружить остроумие мне нетрудно – от него, во всяком случае, скамью не качает, – но рассказывать об этом, боюсь, уже не выйдет.
Он говорил и жаловался еще долго, а волны между тем относили его в замковый сад.
59. Как Тевсьер ходил на пасеку
Что до Тевсьера, то он поднялся затемно и вышел во двор. Он прошел по всему замку и вышел теми воротами, что смотрят на море. Он шел, оглядываясь, не попадется ли с кем поговорить, и наконец добрался до какого-то плетня, за которым видно было ульи и хижинку. Тевсьер решил, что, чем идти туда без спросу, лучше подождать, когда кто-нибудь появится, и улегся в траву. На рассвете вышел из хижинки старик и стал на месте, словно кого-то ждет. В скором времени на дороге показался мальчик. Старик увидел его и кричит:
– Пришла ли она? Села ли на пороге, растерявшая свою красоту, плачет ли, не находя утешителя? Проходят ли люди мимо нее и отворачиваются? Ищет ли своих драгоценностей, чтобы отдать их за хлеб, и не находит? Просит ли Бога заступиться за нее?
Мальчик остановился и кричит ему в ответ:
– Нет, не пришла; никого нет на пороге, никто не докучает Богу мольбами. Люди, ходившие за день и два дня пути, ее не видали. Нечего ждать ее до ночи.
С тем мальчик повернулся и пошел обратно, а старик побрел к своим ульям. Он постучал по одному улью и сказал:
– Выходи, моя пчела, на ранние труды, по густой мед. Не ходи на липу, не ходи на гречиху, а ходи ты, пчела, на синее море, ступай рыбьею дорогою, никуда не сворачивай, собери всю соль и неси домой. Пусть твой мед так будет горек, что горше полыни, так горек, что ничем не запить, горек, как горьки сердца неблагодарных детей. Поди, моя пчела, по большим промыслам, не гляди ни на кого, а делай, как я тебе говорю.
Мигом вынеслись из ульев пчелы и полетели к морю. Старик поглядел им вслед и побрел в дом. Тевсьер же, глядя на все это из травы, сказал сам себе:
– Я буду не я, если не из-за этой пасеки все в здешних краях стало кверху дном.
С этими словами он поднялся и пошел обратно в замок.
60. Гермагор рассказывает, что с ним приключилось
Тевсьер удивлялся, как развезло дорогу: он ведь проходил ею недавно, и она была сухой. Он вошел в замковые ворота и услышал, как кто-то его окликает. Он поднял голову и увидел, что из-за садовой стены Гермагор машет ему рукой с высокой яблони. Тевсьер спросил, что он там делает.
– Ты, верно, веселился где-нибудь в деревне, – говорит Гермагор, – у тебя везде друзья, ты ведь человек разговорчивый; а я тут был покинут на Божье попечение и натерпелся всякого. Вода все залила, и меня со скамьей вынесло в окно. Я оплакал себя, но поневоле коротко, потому что волны меня били отовсюду и я не мог описать все свои добродетели в подробностях. Я начал грести руками, хотя, правду сказать, в этом мало было проку, ибо вода несла меня, куда хотела, и вскоре я очутился в саду. Надобно тебе знать, что у них тут прекрасный сад, и, хоть я видел одни его верхушки, могу по совести сказать, что мало где найдешь такой хороший, с такими деревьями, так замечательно подобранными и такими ухоженными. Недолго, однако, я наслаждался его видом: послышалось откуда-то хрюканье, я оглянулся и увидел, что гонятся за мной два здоровенных триллирия; глаза у них горят, хвост бьет по волнам, и с каждым мигом они ближе. У меня нечем было от них отбиваться, так что я принялся грести что было силы, и, на мое счастье, скамью прибило к яблоне; я перебрался на нее и залез повыше. И вот сижу я на яблоне, скамью мою унесло, и я провожаю ее взглядом из ветвей, как королевские дочери провожают паруса возлюбленного, когда он уплывает в чужие безрадостные края, а подо мной кружат мои триллирии, пуская фонтаны и повременно задирая рыла, чтобы посмотреть, хорошо ли я угнездился и не трещит ли подо мной сук. Что было мне делать? Тут бы мне и конец, но, видимо, благодетельный дух этого места надо мною сжалился, и я вдруг вспомнил, что у меня при себе бронзовая птичка, которую я во благовременье отломал от забора. В наших краях бродил когда-то человек, объявлявший, что торгует добрыми духами; у него и правда был с собой большой короб, в котором что-то шуршало и присвистывало, а заглянуть он не давал, говоря, что духи, лишь приоткрой, мигом разлетятся, так что одни люди верили ему, а другие говорили, что у него там сверчки в обертке; но дело в том, что купить духа нельзя без долгих обрядов, и он тщательно наставлял покупателя, как их исполнять, иначе выйдет как с улетевшим пчелиным роем, который сел на чужой оглобле; и вот когда моя тетка купила у него двух, одного себе и другого в подарок, они оба так повели себя…