Тут Тевсьер его остановил, говоря, пусть-де вернется на яблоню, его там ждут.
– Так вот, – говорит Гермагор, – я вспомнил, что у меня есть птичка, а дух ли мне помог, или просто она колола меня в ребра своим клювом, не важно. Я достал ее, приложил к губам и дунул ей в дыру под хвостом; птичка запела, и я вижу, что звери забыли себя и меня тоже: они пускаются в игры друг с другом, и так это красиво, что я загляделся. Неподалеку стояло какое-то изваяние по горло в воде: они налетели, сшибли с него голову и давай перекидывать ее друг другу, словно мяч; и эта голова скакала по волнам от одного к другому.
Тевсьер сказал, что не может быть такого, чтобы посреди этого сада поставили деревянную статую:
– Не пристало здешним хозяевам поступать как мужик, вытесавший себе фавна из липы, чтобы поставить на пасеке.
– Это была каменная голова, – возражает Гермагор, – и она плавала, пока не сбыла вода, а потом куда-то закатилась. Теперь-то мы уйдем отсюда?
Тевсьер сказал, что здесь больше делать нечего, можно переночевать в соседней деревне, а поутру видно будет.
61. Как Тевсьер с Гермагором снова пришли к замку и о встречах на пути
Они заночевали в деревне, а перед рассветом Тевсьер сказал Гермагору, что надобно ему отлучиться ненадолго, а Гермагор пусть его дождется. По его возвращении они вышли из деревни и пустились в путь. На дороге попался им человек верхом на муле, с большой сумой на боку; Тевсьер любезно его приветствовал и спросил, кто он таков и куда едет; по виду судя, он человек ученый, – блаженны те, кого он удостоит своей беседы.
– Вы угадали, – отвечает тот, – я долгие годы учился, прочтя такую бездну книг, что вы бы удивились, узнав, что их столько в мире помещается, а теперь еду в ближайший замок, рассчитывая найти людей, которые оценят мои сведения и воздадут моим трудам по достоинству.
Тевсьер, слыша такие речи о соседнем замке, дивится, чего ради человек, ищущий славы, туда едет: он-де слышал, что этот замок давно пуст и заброшен, сады его заросли крапивой и тернием и славы там можно искать разве что у филинов и других ночных тварей, перекликающихся одна с другою.
– Вы, верно, слышали это о каком-то другом замке, – возражает новый знакомец, – а тот замок, куда я направляюсь, прекрасен видом, многолюден и славен лучшим обществом, какое можно сыскать в здешних краях: там обретается множество рыцарей и дам, учтивых и мудрых, любезных и щедрых, и человек, который найдет там пристанище, нимало о том не пожалеет.
Тевсьер спрашивает, чем же он намерен привлечь слух тамошних обитателей: должно быть, у него на памяти много знатных вещей, о которых можно рассказать.
– Вы угадали, господин мой, – говорит тот, – из тех книг, которые довелось мне прочесть, я извлек великие сокровища историй, которые услаждают сердца, ибо повествуют о несравненной доблести и самых удивительных приключениях и столь же назидательны, сколь забавны. Я думаю сразу по приходе рассказать историю о юноше, который превратился в кабана и по дурному своему нраву не мог покинуть это обличье, как рассчитывал, и долго в нем мучился, а потом пришел к отшельнику и объявил ему все свои грехи, отшельник же наложил на него такое покаяние, чтобы он провел еще три года свиньей, а потом снова пришел к нему для отпущения; этим я завоюю их благосклонность, а потом расскажу историю о молодом рыцаре, который на лесной поляне бился с уродливым великаном, а на все это глядела прекрасная девица, сидевшая там на испанском ковре, которая и заставила их сражаться за ее любовь; а потом – историю о короле, который на охоте ненароком отбил добычу у другого короля и во искупление своего проступка обязался на один год и один день занять его место и победить в битве смертельного его врага. Вот ключ, которым я отопру их сердца: поверьте, это дивные истории, полные райской сладости, которые можно без ущерба сокращать, когда слушатели устают, распространять, когда те внимательны, и украшать всеми цветами, какие преподаются в парижских поэтиках.