– Надеюсь, с королем все хорошо кончилось, – говорит Гермагор. – Досадно, когда выезжаешь на охоту чуть свет и все идет не как задумано.
– Могу только сказать, что все кончилось наилучшим образом, – отвечает путник. – Я не из таких рассказчиков, которым доставляет удовольствие печалить слушателей без нужды: они находят в этом доказательство своего искусства, но я вижу лишь следствие худого воспитания.
Тут они нагнали еще одного путника на муле, с большой сумой на боку. Тевсьер учтиво его приветствует и спрашивает, не едет ли и он в ближайший замок.
– Точно так, господин мой, – отвечает тот, – и надеюсь оказаться там еще до ужина.
– И какую же славу вы думаете там найти? – спрашивает Тевсьер. – Ибо вы едете туда за славой, это ясно видно.
– Я искушен во врачебном искусстве, – отвечает тот, – и думаю подать тем, кто в замке, такую помощь, в которой никто, кроме меня, не смыслит.
Тевсьер спрашивает, неужели он думает, что в замке нет врачей, ведь это одна из первых забот каждого сеньора – приискать человека, сведущего в снадобьях, и беречь его как величайшее сокровище.
– Врачи там, может, и есть, – отвечает тот, – да только никто не знает так много, как я, о видах, причинах и тяготах людского помешательства, и если у тех, кто в замке, есть врач, лечащий их тело, то нет врача, способного исцелить их разум, а между тем он им нужен, как никто другой.
Тевсьер спрашивает, почему он о тамошних жителях такого мнения.
– Я много повидал таких людей, – отвечает врач. – У них ведь принято влюбляться или делать вид, что влюблен, а от этого они погружаются в безрассудные помыслы, мечтая о самом коротком пути к исполнению их желаний, думают о сокровищах, о великой власти, о чарах и заклятиях, травах и камнях, о том, как подкупить служанку, как превратиться в блоху или хотя бы сочинить песню, повествующую обо всех их страданиях; сами с собой беседуют, возводя из слов замок до небес и тут же его разрушая; скрещивают руки, заводят глаза и, словом, являют собой целое сонмище людей и ни одного разумного. Кроме того, тамошние жители чрез меру упражняются в забавных присловьях и выдумках, всюду доказывая свое остроумие, а это тоже утруждает их разум, которому не позволено ни одну вещь миновать спокойно. Среди них много людей тщеславных, и, когда они состязаются в чем-нибудь, хотя бы то была вещь самая пустейшая, тщеславие понуждает их так кипеть и снедаться, словно они имеют в виду стяжать венец Трапезундской империи; медведи не так жаждут меда, как эти люди – общего признания. Я уже не говорю о людях, полных самого вздорного своенравия, или о тех, кто, от природы будучи податлив, так пленяется всякими безумными рассказами, что не знает о себе, где он и что с ним.
Тут первый знакомец подпрыгивает от негодования на своем муле и говорит:
– Я надеюсь, вы, господин мой, не станете отрицать великое достоинство таких рассказов, что почерпнуты из древних и правдивых книг и подают слушателю пользу и удовольствие в прекрасной смеси, не оскорбляя благородства и не посрамляя учености.
– Конечно, – отвечает тот, – я говорю не о всяких рассказах, ибо и сам в добрую минуту не откажусь послушать какую-нибудь приличную и изящную повесть, но порицаю лишь тех площадных шутов, которые ради грошовой платы морочат людям голову вещами, никогда не бывавшими, и притворно скорбят, что вынуждены применяться к пониманию слушателей, хотя на деле рады дать волю собственной низости.