Между тем в замке поднялось возмущение, ибо слух прошел, что Паллена предала защитников замка, польстившись на отцовские богатства, и что Акунтий погиб оттого, что она предупредила врагов о его приходе; она этого не делала, но вина прилагается к вине. Тем временем Нарам спустился из своих покоев, пробрался среди толпы и вышел из замка. Он дошел до какого-то пчельника и лег переночевать, да там и остался. Каждое утро он выходил к дороге, чтобы встретить вестника, который скажет ему, что его дочь вернулась и сидит на пороге, моля о прощении. Когда же вестник приходил и объявлял, что дочь его не пришла и нигде ее не видно, он шел к своим пчелам и говорил им, пусть летят на море собирать соль, ибо, если в людских сердцах все вывернулось наизнанку, пускай и весь свет перевернется. Так делал он изо дня в день и из месяца в месяц; а как он оставался господином этих земель, где вы побывали, то во всем ему принадлежавшем дела шли так, что прохожему занятно, а жителю тягостно.
И так все оставалось, пока однажды поутру пришедший вестник не ответил ему: «Да, она пришла; она сидит на пороге, и вид ее таков, что камень тронулся бы жалостью. Она говорит, что, даже если ей понадобится тысяча лет, она вымолит у отца прощение и скорее разойдется под ней земля, чем она по доброй воле встанет и уйдет отсюда». Нарам сказал вестнику, что он лжет, и ударил его, но тот упорствовал. Тогда Нарам отвернулся от него, подошел к своим ульям и сказал: «Теперь летите, куда вам захочется». Лег между ульями и умер, а пчелы поднялись и полетели на луг.
– Почему вы знаете, что так все и было? – спросил Дороскал.
– Я был тем вестником, – сказал Тевсьер. – Я подстерег парня, который поутру шел к старику с обычными речами, повалил в придорожную канаву и заставил рассказать мне все по порядку, а потом пошел вместо него. И я отправился потом в ту деревню сказать, что господин их умер, так пусть придут омыть его и оплакать как полагается. Эта деревня была под властью Нарама, и он велел им каждое утро приходить к нему со словами, что дочь его не объявлялась, а больше, сказал он, мне от вас ничего не надобно.
Дороскал сказал:
– Не дай Бог мне дожить до такого, чтобы я понял, зачем он так поступил.
– Видно, от пчел мало ему доставалось, – сказал Тевсьер. – Едва ли он боялся забыть об этом деле, ведь его старое сердце было залито желчью по самые края. Как бы там ни было, если кто думал пуститься в ту сторону за приключениями, знайте, что там теперь благопристойней некуда.
67. Как Годелес не мог докончить историю о скворцах, а Дороскал его выгнал и как он отпустил Тевсьера
Дороскалу весьма не по сердцу было то, что рассказал Тевсьер, но он не дал разлиться своей досаде. Когда же пир кончился, Годелес сказал ему:
– Я думаю, тут никакой Оденель не понадобится: если вам захочется послушать, как люди затевают одно, а выходит другое или вовсе ничего не выходит, то таких историй в мире найдется больше, чем любых других; может, эта мысль вас утешит.
– Верно, у вас есть в запасе что-нибудь поучительное, – сказал Дороскал.
На это Годелес отвечал:
– Я мог бы рассказать вам, как один король осаждал крепость другого, отменно укрепленную природой и людскими трудами, и провел в этой осаде много времени, так что войско его начинало роптать, ибо постоянные нападения нимало не вредили осажденным, потому что их король, зная, что противник астрологическими расчислениями предугадывает, какие дни будут благоприятны как для осажденных, так и для осаждающих, сам со своими астрологами следил за такими днями и указывал своим людям, когда готовиться к внезапным нападениям, так что военные действия обеих сторон выглядели словно пляски перед зеркалом, и вы легко можете понять, что осада шла не то чтобы хорошо; или о человеке, который по случайности утопил свой топор в реке, а когда полез его найти, выбрасывал на берег один золотой топор за другим, так что у него набралась их порядочная куча, но своего не мог сыскать, и это ужасно его разозлило; или как одна женщина приехала из бани беременной и ее лошади и собачка тоже; у меня много историй.
– Выберите одну, – сказал Дороскал.
– Тогда я расскажу, как один человек замыслил поправить свои дела. Он купил множество молодых скворцов и держал их в темной комнате, обучая одной только науке, говорить: «Манессен – бог» (его звали Манессен). Когда скворцы выучились, он отпустил их на волю, рассчитывая, что слава о нем разнесется повсюду, и ему будут в лавках отпускать в долг, и вообще обходиться с ним как положено. Он, однако, так увлекся своей затеей, что не принял в соображение, что он не единственный Манессен в городе. Когда скворцы расселись по веткам и принялись объявлять горожанам то, чему их научили, поднялись великие раздоры и волнения из-за того, к какому из Манессенов это относится. У одних был скорняк Манессен, у других кузнец, у третьих дедушка Манессен, и хоть он в прошлом году умер, кому это когда мешало. Каждая улица с удивительной гордостью держалась своего Манессена, приводя неоспоримые доказательства, что бог – именно ихний, а не соседский, и, когда эти Манессены выходили на улицу, потому что нельзя же сидеть дома безвыходно, им вослед глядели, как вслед богине Венере, когда та является по делам в Амафунт или на остров Киферу, делая вид, что это не она. Доходило уже до прямых стычек, и много голов было проломлено. Наш Манессен с ужасом видел, что в этой свалке о нем все позабыли. Он пустился по улицам с объяснениями, что скворцы говорили о нем, а не о ком-либо, и показывал мелкие фокусы с носовым платком. Досадней всего, что приходилось объяснять это людям как бы невзначай, потому что хуже нет, когда бог расхваливает сам себя, будто у него никого нет для таких поручений. Ему удалось кое-чего добиться, и у него составился уже небольшой отряд поклонников, когда скромные его успехи навлекли на него бедствие гораздо ужаснейшее. Король, которому принадлежал тот город, был человек самовластный, требовавший себе божеских почестей и ревниво следивший за набожностью подданных. Когда ему донесли, что в его владениях появился другой бог и пользуется благосклонностью, король немедля послал туда сотню рыцарей истребить это нечестие на корню. Они подъехали и окружили дом Манессена, который в сем случае предпочел бы, чтобы его спутали со скорняком. Бегая в отчаянии взад и вперед по комнате, загаженной скворцами, Манессен рассудил, что хоть он и бог, но надобно позаботиться о себе, ибо даже у льва есть семь вещей, которых он боится.