— Разрешите доложить?
— Да, да рассказывайте, Марк Сергеевич. Алгин сел на койку, указав Дрофе на табурет.
Дрофа искоса посмотрел на встревоженное лицо генерала и не без злорадства проговорил:
— Полковник Сухенко недостаточно хорошо подготовил доверенную ему операцию с бригадой. Из трех полков мы получили всего один, стоящий в Каневской. Из Новолеушковки от Черноморского полка нет никаких сведений. Узнав о разоружении Первого запорожского полка, я немедленно выслал есаула Гая с двумя сотнями в погоню. Надеюсь, что есаулу удастся отбить разоруженный полк еще до наступления ночи. Я приказал ему принять временно командование полком и идти с ним на помощь Первому черноморскому полку в Новолеушковку.
— Вы предупредили, чтобы он, по возможности, не ввязывался в бой с красными частями?
— В станице Павловской, по нашим сведениям, стоит конная гаубичная батарея. Она, конечно, будет перехвачена конными частями, находящимися в Павловской, при их попытке разоружить Первый черноморский полк… А эта батарея нам крайне нужна.
Алгин с минуту молчал.
— Вы сказали о батарее, но забываете о частях Инзенской дивизии, стоящей в Павловской. Если вы решились пойти на захват батареи, то надо было вам самому ехать и взять в свои руки руководство операцией. Пошлите немедленно нарочных разыскать Сухенко и приходите сюда.
Дрофа вышел из кабинета.
Алгин встал с койки, подошел к окну, выходившему в палисадник, машинально сорвал ветку полураспустившейся персидской сирени. Потом повернулся к столу, бережно закрыл книгу, спрятал ее под подушки и, достав из–под матраца карту, разостлал ее на столе.
…К ночи разразилась гроза. Яркие вспышки молнии чередовались с глухими раскатами грома.
Генерал, измученный ожиданием полковника Сухенко и известий от есаула Гая, лег, не раздеваясь, на койку и сейчас же задремал.
Проснулся он под утро, от особенно сильного удара грома. Вскочив с койки, явственно услыхал конский топот и лай собаки.
— Гай вернулся! — всполошился генерал и бросился к окну. Он с трудом поборол в себе желание бежать во двор.
Есаул Гай вошел в комнату весь в грязи. С него ручьями стекала на пол вода. Расстроенный вид Гая и удрученное лицо Дрофы, выглядывавшего из–за спины есаула, ясно говорили о том, что поездка кончилась неудачей. Все же генерал спросил:
— Ну, как, есаул?
— Я шел из хутора почти все время на галопе, ваше превосходительство. Моя разведка обнаружила полк в десяти верстах от этой проклятой балки… Я уже хотел атаковать конвой полка, когда на помощь к нему подошли части из Павловской.
— Что за части?
— Конница в составе примерно полка. Они заметили и обстреляли мою разведку. Тогда эта сволочь Хмель, передав разоруженный полк подошедшим частям, погнался за мною, и мне пришлось уходить. Я хотел оттянуть его подальше и дать ему хорошую трепку, но…
— Что?
— У него были две пулеметные тачанки, а я взял из хутора лишь одну…
— И вы не решились?
— Так точно, выше превосходительство…
— И долго он вас гонял по степи?
— Верст пятнадцать, а потом началась гроза, и он отстал… Мне приходилось уходить в противоположную сторону от нашего хутора…
У есаула был настолько жалкий вид, что у Алгина не хватило духа выругать его за неудачу.
— Идите спать, есаул. Вы, я вижу, еле на ногах держитесь.
Когда есаул ушел, генерал мрачно посмотрел на полковника Дрофу.
— Сухенко не вернулся?
— Никак нет, ваше превосходительство.
— Где хотите ищите его, но чтобы через два–три часа он был здесь.
2
Сухенко пытался убедить себя, что едет в Староминскую не ради свидания с Зиной, а исключительно затем, чтобы проверить на месте выполнение приказа генерала и быть поближе к своему любимому Первому запорожскому полку.
«Ни одного казака из бригады не оставить красным», — повторил он слова генерала. — «Полк должен выступить утром, днем часть полка вернется в станицу и разоружит гарнизон. Следовательно, я буду полным хозяином станицы по крайней мере дня на два. Хмеля повешу на базарной площади, а этого проклятого Семенного привяжу к хвосту своего коня и отведу на хутор».
Сухенко посмотрел по сторонам. «Однако надо спешить, скоро будет дождь, не даст и к Зине зайти…»
Разыгравшийся ливень и наступившая ночь помогли Сухенко незаметно въехать в станицу.