— Что–то вы сегодня плохо кушаете. Может, борщ поганый?
— Нет, борщ хороший.
Андрей отодвинул от себя миску и неожиданно спросил:
— А как насчет комсомола, решила?
Наталка вместо ответа встала, пошла быстро в свою комнату и через минуту подала Андрею листок бумаги.
— Нате, прочтите.
Заявление было написано детским неровным почерком.
В комсомольскую ячейку станицы Староминской от казачки Натальи Хмель ЗАЯВЛЕНИЕ
Прошу принять меня в ряды комсомола. Мой отец, красный партизан, убит в сражении за свою страну с белогвардейцами. Мать — замучена и убита генералом Покровским. Брат — коммунист и командир.
Я хочу быть достойной своего отца, брата и матери. Хочу быть комсомолкой и во всем помогать партии и Советской власти.
11 мая 1920 г. Н. ХМЕЛЬ.
— Сама писала?
— Я писала, а учительница диктовала. Она тоже хочет поступить в комсомол. — Она? А полковник?
— Скорее забудет.
— Вряд ли.
— Вы же, дядя Андрей, сами говорили, что она
славная.
— Говорил.
— И что она красивая.
— Это к комсомолу не относится.
— И что вы ее любите.
— А уж это ты выдумала.
— И ничуть не выдумала, вы к ней ходите.
— Хожу за книгами… Скажи, Наталка, ты очень любишь Тимку?
Наталка покраснела и растерянно взглянула на Андрея.
— Нужен он мне!
— А все же? Впрочем, можешь не отвечать. По глазам вижу, что любишь. Вот ты вступаешь в комсомол, а что, если он стеной встанет между тобой и Тимкой? Если велит тебе вытравить любовь к Тимке из своего сердца?
— Сердцу нельзя велеть…
— Можно!
— Вы же сами, дядя Андрей, вчера мне сказали, что
Тимка с нами.
— Был.
— Сбежал?
— Да.
Слезы крупными каплями текли по щекам Наталки. Она хотела встать, но не было сил. Склонив голову на руки, она зарыдала. Андрей понял, что это слезы не только отчаяния, но и обиды и гнева. Он подыскивал слова утешения и не находил. Решил дать ей выплакать свое горе.
Прошел час, может быть, больше. Ему казалось, что уже скоро кончится ночь, но когда взглянул на часы, было только десять. Наталка перестала плакать и подняла голову. Андрей подошел к ней, сел рядом и откинул ладонью прядь волос с ее лба. Она уткнула лицо в его плечо и снова заплакала.
— Важко… Андрей! — Она впервые назвала его так, и это взволновало Семенного. — Ох, важко!..
— Знаю, Наталка.
Постепенно Наталка затихла, и лишь плечи ее изредка вздрагивали. Андрей нежно провел рукой по ее волосам.
— Ну, довольно, Наталка. Довольно, Цыганенок. Она подняла на него глаза, полные слез.
— Чувствовало мое сердце в последние дни, что этим кончится. А сделать ничего не могла. Теперь как людям в глаза смотреть? Невеста… бандитская!..
— Не горюй, Наталка. Теперь слезами не поможешь. Иди спать. Завтра еще поговорим.
Он довел Наталку до дверей ее комнаты.
— Не засну я…
— Надо заснуть.
— А вы уйдете?
— Никуда я не пойду. Иди, ложись.
Он прикрыл за ней дверь, прошел в зал и лег на кровать.
Первый десяток верст беглецы мчались по широкой проселочной дороге.
Затем дорога разделилась на две. Тимка поглядел на брата. Они свернули в сторону и, переводя лошадей на спокойную рысь, поехали по целине.
— Теперь, ежели и погоня, не поймают, — уверенно проговорил Тимка, смахивая на землю белую пену, выступившую на шее Котенка.
На самом деле он вовсе не был так уверен в успехе, как хотел показать. Ему хотелось услышать от брата подтверждение своих слов. Но Георгий молчал, озираясь по сторонам, словно он впервые видел степь, терновые кусты по краям далекой балки и коршунов в голубом небе.
Тимка, подождав немного, потянул в себя воздух.
— Хорошо после дождя! Цветет степь, так гарно пахнет…
Георгий неожиданно засмеялся.
— Ты чего? — подозрительно покосился Тимка на
брата.
— Мне завтра двадцать семь лет исполнится, жил и не замечал степи, ее красоты, привычно все было… А вот вырвался от смерти и словно впервые увидел. На риск шел, смерть за плечами нес. И только там, в камере, понял, как… умирать не хочется… Спасибо тебе, спас…
— А если генерал опять пошлет?
— Ну, нет! Пусть другого ищет. Ты прав был, Тимка, не надо было мне на это дело идти.
— Зачем же шел?
— Опасался: если откажусь, подумают, что струсил… Ну, а потом, ведь это требовалось для нашего дела, для родины.
— Для родины?
— Ну да.
— А как же председатель говорит, что красные сейчас с ляхами за родину бьются? Это что же — брехня?.. Или, может, у них другая родина?