— Что?!
— Да, в наше распоряжение. Марк Сергеевич лично знаком с комбригом, и это облегчит нам связь. Кроме того, я решил ехать сам в ставку и по возможности ускорить выступление десантной группы из Крыма. На это время, Марк Сергеевич, вы замените меня здесь.
— Три недели!.. — с отчаянием проговорил Сухенко. — Три недели — это так долго!.. Я считаю необходимым выступить немедленно, захватить ряд станиц, и в особенности Староминскую, Бриньковскую, Каневскую, Приморско — Ахтарскую и Гривенскую. Этим мы сможем обеспечить высадку десанта и к тому времени, пока он подойдет, провести мобилизацию.
Алгин покачал головой.
— Нет, Анатолий Николаевич, так нельзя. Если даже нам удастся в несколько дней подавить сопротивление гарнизонов и развернуть мобилизацию, то вооружить казаков нам нечем.
— Оружие у них найдется.
— Ни черта у них его не осталось, — зло проговорил Дрофа. — Вот если б ваши полки были дома, тогда другое дело, а сейчас хочешь не хочешь надо ждать. Иначе части Девятой армии, брошенные из Ростова, смогут расправиться с нами еще быстрее, чем мы с гарнизонами.
— Их там уже нет.
— Представьте себе, что еще есть. И если они будут брошены не на основной фронт, а на нас, то нам придется очень плохо. Недаром же Семенной побывал в Ростове. Несомненно, он там добился этого.
— Эту собаку, Семенного, надо немедленно убить! — воскликнул, вскочив, Сухенко и тотчас же, поморщившись от боли, сел опять.
Дрофа переглянулся с Алгиным. Генерал вновь заговорил, постукивая пальцами по столу и обдумывая каждую фразу.
— Я час назад совещался без вас с Марк Сергеевичем, и мы пришли к такому выводу: несомненно, сегодня ночью, не позже завтрашнего дня, конные сотни гарнизона выступят для нападения на конницу Гая. Надо сегодня же собрать всю нашу конницу в кулак, под командой Гая, бросить им навстречу. Что бы вы ни говорили о Семенном, он, несомненно, умный человек. Поэтому надо попытаться привлечь его на нашу сторону. Я буду просить барона Врангеля поручить формирование Второго казачьего корпуса… полковнику Семенному.
— Не пойдет он на это! — угрюмо сказал Сухенко.
— Увидим. Командовать корпусом — это большой соблазн…
Первая сотня гарнизона в конном строю стояла па улице против ревкома. Андрей в своем кабинете давал командирам последние указания.
— Задача ясна, товарищи? Надо добиться полного разгрома отряда. Ни одного пулемета, ни одной тачанки не оставить в плавнях. К тому времени, когда Алгин думает вылезти из камыша, у него не должно быть кавалерии. Ну, до свидания, товарищи! Желаю успеха. — Он встал. Поднялись и командиры.
— Разгоним, товарищ Семенной! — сказал один из них.
— Разогнать мало — надо разгромить, обезоружить, отобрать лошадей. — Он подошел к комиссару и обнял его.
— Желаю победы, Абрам!.. Да смотрите, хлопцы, не осрамитесь…
Андрей стоит на крыльце ревкома. Походной колонной проходит мимо него первая сотня. Вот и последний, четвертый, взвод. Серые черкески, вороные кони, лихо сдвинутые на затылок белые папахи с голубыми верхами. Голубые башлыки. А вот и пулеметные тачанки. Усатые партизаны еле сдерживают сытые четверки. Андрей всматривается в лица пулеметчиков. Эх, кабы степной простор! Свистнули бы в воздухе нагайки. Помчались бы застоявшиеся кони, натянулись бы постромки…
Андрей улыбнулся.
— Счастливой дороги, хлопцы! — прошептал он и ушел в ревком.
Около его кабинета стояли два конвойца, а между ними — пожилой казак с огненно–рыжей бородой… Андрей сделал вид, что не заметил колючего взгляда его маленьких желто–карих глаз. Он вошел в кабинет, за ним конвойцы ввели рыжего казака. Андрей подошел к столу, сказал конвойцам:
— Выйдите, хлопцы. — И когда за ними закрылась дверь, подошел к арестованному.
— Вот мы и встретились, Волобуй.
— Довел господь, Андрей Григорьевич…
— Аль не рад?
— Какая уж радость… — вздохнул Волобуй.
— Сидай, гостем будешь.
— И то сяду. Ноги отекать стали, старею, Андрей
Григорьевич.
— Да… Подался. Фигура не та и борода не та. За девчатами, видно, уж не бегаешь?
— До того ли теперь…
— Ну что ж, рассказывай, как живешь, как хутор?
— Живем, слава богу.
— За что же арестовали?
— Тебе виднее, ты теперь вроде атамана.
— А ты не знаешь?
— Не знаю…
— И ничем Советской власти не шкодил?
— Старик я уже…