— Смотри, Захар Петрович, еще год-два, а потом ты окажешься в обозе, — предупреждал он Бугрова.
Сейчас, приехав в Голубовскую, Тихон Филиппович дважды присутствовал на заседании колхозного правления, осмотрел молочнотоварную ферму, пасеку, птичник и по вечерам беседовал с Бугровым о хозяйстве.
— Коров у тебя маловато, — сказал он Бугрову, — и к тому же паршивые коровенки, низкоудойные… нужно расширить стадо. Как у вас тут с кормами?
— Кормов-то у нас хватает, — отозвался Захар Петрович. — Одних заливных лугов пятьсот гектаров.
— И хорошие травы небось?
— Трава как трава, чуток похуже будет, нежели в степи, да наша скотина привычна до лугового сена, — объяснил Бугров.
— Вот видишь! А у тебя на пятистах гектарах ходит три десятка беспородных коровок. Разве так хозяйничают, Захар Петрович?
Секретарь вздохнул, вынул потертый кисет, свернул «козью ножку» и сказал, закуривая:
— Завтра посмотрим твои сеноугодья. И профессора прихватим, рыбника. Жалко старика. С белугами у него там дело не клеится…
Рано утром Назаров, Бугров и Щетинин сели в дрожки и поехали на займище. Тихон Филиппович с трудом вытащил Щетинина из дому, убедив старика, что поездка будет ему полезна и отвлечет от мрачных мыслей.
Сытые колхозные кони бежали по разнотравью и сердито мотали головами, отмахиваясь от назойливых слепней. Сидя рядом с пожилым кучером, Щетинин угрюмо смотрел на рыжие конские крупы, от которых отлетали белые клочки пены, и думал о чем-то своем. Назаров и Бугров говорили о колхозных делах.
До полудня они объехали все сенокосы, потом секретарь райкома попросил Бугрова завернуть на те поля, которые погибли во время наводнения. Кучер погнал лошадей по заросшему пыреем проселку. Через четверть часа впереди затемнело черное, будто только что вспаханное поле.
— Вот оно, наше горе! — махнул рукой Бугров. — Можете глядеть на него. Осень и весну люди копались на нем, сто центнеров чистосортных семян израсходовали, за трудодни колхозникам начислили, а река все чисто пожрала, зернышка не оставила…
Они сошли с дрожек.
Перед ними чернела жесткая, потрескавшаяся земля, на которой кое-где, в западниках, поблескивали остатки воды. То тут, то там на пропавшей ниве высились илистые наносы и желтели россыпи прибитого водою речного песка. Вся эта мертвая земля напоминала поле битвы, по которому прошел, пожирая травы, пожар.
— Да-а, — протянул Назаров, — прямо-таки Мамаево побоище…
Старик Щетинин, с трудом передвигая ноги, прошелся по темному полю и внимательно осмотрел землю. Вернувшись на дорогу, он сказал:
— Все это отживает свой век… У нас уже есть Днепрострой, Фархадская гидростанция, Беломорканал. С-со-ветский человек научился повелевать природой. Он с-со-здал Московское море, оросил Голодную степь… Он, н-наш человек, и эту реку успокоит…
— Конечно, успокоит, — подтвердил Назаров, — а то ведь смотрите, что получается: тут вода заливает тысячи гектаров пшеницы, а на востоке, недалеко отсюда, у нас лежат засушливые, бесплодные степи. Разве с этим можно мириться?
Сняв фуражку, Щетинин вытер платком лоб и протер очки.
— Я твердо уверен, что мы возьмемся и за нашу реку, — сказал он, — мы построим и тут гигантское водохранилище, гидростанцию, к-каналы… Это д-дело ближайшего будущего. И я, п-предвидя это, хочу указать рыбе новые пути…
Он тронул председателя колхоза за рукав…
— Скажите, Захар Петрович, после гибели зерновых вы считаете эту землю п-пропащей?
— Зачем же пропащей? — усмехнулся Бугров. — Мы сейчас будем сеять на ней поздние культуры: кукурузу, подсолнухи, бахчу посадим.
— А б-бобовые можно тут посадить?
— Можно, а чего же?
Не выпуская бугровский рукав, профессор продолжал допрашивать председателя:
— Значит, вы считаете, что эту землю п-после наводнения можно использовать п-под посадку п-поздних культур?
— Известно, можно.
— И ее чрезмерная насыщенность влагой не помешает вам?
— Никак не помешает. Оно, можно сказать, даже свою пользу имеет, потому что есть такие культуры, которые влагу уважают, — пояснил Бугров.
Когда они возвращались в станицу, Щетинин оживленно разговаривал с секретарем райкома и рассказывал о будущем рыбного хозяйства.
— Сейчас у нас на реке только одна небольшая плотина, — говорил он, придерживая на коленях полинялую фуражку — но мы с вами доживем до того дня, когда весь сток реки будет зарегулирован. Всю речную пойму перекроет огромная плотина. Она задержит п-паводковые разливы, значит, весенние наводнения п-прекратятся навсегда. Займище никогда не будет заливаться водой, и рыбные нерестилища исчезнут. Судоходные шлюзы н-навеки отрежут п-проходной рыбе п-путь в верховья реки. П-природа изменит свое лицо, и режим реки станет иным. А вы п-представляете, что это значит для рыбного хозяйства?