А дело обстояло так. После разговора с братом Пимен написал большое заявление начальнику Рыбвода о том, что участковый инспектор Зубов берет с колхозников взятки (при этом бригадир упомянул о рыбце, принесенном Василию в первый день его приезда). Кроме того, Талалаев предупреждал Рыбвод о «незаконных поборах», которые Зубов «накладывает на удильщиков». Упомянув о конфискации улова у пойманных в Заманухе браконьеров, Пимен написал, что часть этого улова якобы была утаена инспектором и продана им на рынке по спекулятивной цене. В конце заявления Пимен сообщал о том, что Зубов в период запрета посылал на Таловую тоню целую бригаду рыбаков и заставлял их ловить для него сотни самых отборных лещей и сазанов.
Василий ничего не знал о происках Талалаева, а когда Марфа заговорила с ним об этом, он посмеялся и сказал, что на каждое чиханье не наздравствуешься.
— Пусть пишет, — успокоил он Марфу, — меня этим не запугаешь. Они думают, что я, как теленок на поводке у них пойду, а я вижу, чем они дышат, и никогда не буду потворствовать безобразию.
Вышло, однако, что Зубов напрасно отмахнулся от предупреждения Марфы: заявление было написано так умело, что ему дали ход. Но Василий об этом ничего не знал и не хотел думать о возне Талалаева: все это казалось ему пустяками.
Зато Архипа Ивановича Антропова поведение Пимена не на шутку тревожило, возмущало.
Однажды вечером, когда рыбаки обеих бригад, став на отдых, смолили на берегу невода, Антропов решил поговорить с Пименом. Расстелив стеганку, он улегся у опрокинутого на песке баркаса и сказал проходившему мимо Степану Худякову:
— Покличь-ка своего бригадира, нехай подойдет на минуту!
Архип Иванович чувствовал, что предстоящий разговор не предвещает ничего хорошего, но решил узнать настроение Талалаева и откровенно побеседовать с ним.
Увидев медленно приближающегося Пимена, Архип Иванович понял, что из разговора с ним толку не будет: Талалаев шел, низко опустив голову, тяжело загребая сапогами песок; перекинутый через руку резиновый плащ волочился за ним, как хвост большой рыбы.
Подойдя ближе, Пимен остановился в двух шагах.
— Кликал, что ли? — спросил он.
— Кликал.
— Чего?
— Дело есть.
Пимен бросил плащ на песок и, ни слова не говоря, сел.
Оба они, и Антропов и Талалаев, родились и выросли в Голубовской и знали друг друга с детства. Оба были старыми рыбаками, но жизнь их сложилась по-разному, и потому они никогда не дружили. В годы, когда Антропов исходил все Задонье с красногвардейским отрядом Подтелкова, Пимен Талалаев прятался на хуторе Атаманском у тестя; если Антропов, вступая в артель, отдал свой баркас и снасти, то Талалаев сначала продал все, вплоть до последней пары весел, а потом написал просьбу о приеме его в артель; работая бригадиром, Антропов охотно делился с молодыми рыбаками своим опытом, а Пимен Талалаев упорно скрывал от ловцов рыбацкие секреты и посмеивался: «Разбирайтесь сами, вы теперь ученые»; в самом начале войны Антропов ушел на фронт и был дважды ранен, а Талалаев вызвался эвакуировать скот подсобного хозяйства колхоза и четыре года провел в Казахстане.
Прожив пятьдесят лет на одной улице, Антропов и Талалаев редко говорили между собой и не любили друг друга.
— Чего звал? — нехотя спросил Пимен. — Говори, а то меня люди ждут и смола закипает.
Его тяготило молчание Антропова, а тот, как нарочно, медленно доставал кисет, медленно, поглядывая на реку, свертывал цигарку, чересчур тщательно собирал рассыпавшиеся крошки махорки.
— Не спеши, разговор будет долгий.
Он подвинулся ближе и сказал, тяжело выговаривая слова:
— Ну, Пимен, как оно дальше будет?
— Чего? — поднял брови Талалаев.
— Ты сам знаешь, чего.
— Ничего я не знаю.
— Долго ты на своей шелудивой козе ехать думаешь?
Пимен пожал плечами:
— На какой козе?
— На той, которую ты по дурости оседлал и гонишь ее в прорву.
— Брось присказки, — отмахнулся Талалаев, — начинай сказку, а то мне некогда тебя слушать.
— Будет и сказка.
Архип Иванович заглянул Пимену в глаза:
— Ты в артели думаешь работать?
— А чего я, на печке лежу, по-твоему? Или же у тебя есть думка исключить меня из артели?
— Вот про это, Пимен Талалаев, и разговор будет, — резко сказал Архип Иванович, — потому что ты от глупых своих обычаев отстать не можешь и начинаешь людей в бригаде с толку сбивать. За это никто тебя по голове гладить не будет.
— Какие ж такие обычаи? — криво усмехнулся Талалаев. — Чего ты меня стращаешь? Что я, прогульщик или же лодырь?