Ася вскочила на ноги и накинулась на нее, обхватывая со спины и пытаясь схватить за руки. За руки, которые уже тянулись к вазе с цветами, стоящей на окне. К большой стеклянной вазе.
Они боролись молча – Ксюша вырывалась из ее объятий, рвалась вперед, но Ася – откуда только силы взялись? – не давала: держала крепко за запястья, тянула к себе, впивалась локтями.
Она не успела понять, как это произошло, но в следующую секунду отлетела назад, ударилась спиной об шкаф и сползла на пол. Ксюша тут же оказалась рядом. Села на корточки, заглядывая в глаза. Подняла руку. Замахнулась.
-Ударь, - вырвалось у Аси, - пожалуйста, ударь.
Ксюша – страшная, с остановившимся взглядом, посмотрела на поднятую в замахе руку, и с силой ударила кулаком в шкаф. А потом еще раз. И еще.
-Нет, - закричала Ася, - не ее. Меня.
Она рванулась вперед, повалила Ксюшу на спину, и, прижав ее к полу, села сверху. Размахнулась, и ударила по лицу.
Ксюшина голова от удара мотнулась в сторону, но глаза по-прежнему были пустые и безжизненные. И Ася ударила снова.
-Ударь, - крикнула она, - очнись ты уже, и сделай то, чего ты хочешь на самом деле. Выпусти это из себя, выпусти, пусть оно выйдет наружу! Я не испугаюсь – клянусь, я не испугаюсь!
Не помогало. Ничего не помогало. Голова безжизненно моталась туда-сюда, и взгляд ускользал, убегал куда-то в сторону, веки наполовину закрылись.
-Я прошу тебя! Пожалуйста!
Она схватила Ксюшу за запястье, подняла безвольную руку, и, не отрывая взгляда от Ксюшиных глаз, вдавила ее ногти в свою щеку. Вдавила, и дернула вниз.
STOP. PLAY.
И пришла боль. Как будто это не в Асину щеку впились острые ногти, а в ее – Ксенину. Как будто это на ее лице остались три глубокие полосы, из которых принялась сочиться кровь.
И через эти полосы, через три кровавые дорожки, боль вышла наружу.
-Я ненавижу тебя, - сказала Ксения, и не узнала собственного голоса. Он звучал глухо, горько и страшно. – Я тебя. Ненавижу.
Она сказала это, и через мгновение ненависть затопила собой все целиком. Не осталось ни памяти, ни мыслей, ни каких-то других чувств. Одна только ненависть – разъедающая, сжигающая все на своем пути.
Ее ладонь вырвалась из захвата Асиной руки и изо всех сил впечаталась в теплую кожу лица. От удара Ася завалилась на бок, и вскрикнула. Ксения схватила ее за волосы и, подвинувшись, приблизилась к ее лицу. Посмотрела в глаза.
-Я. Тебя. Ненавижу.
Она говорила это снова и снова – будто пробуя на вкус эти незнакомые ранее слова, перекатывая их по языку и пробуя снова. Женщина, в которой сосредоточилась вся ее сознательная жизнь, женщина, которую она любила больше, чем саму себя, лежала рядом и молча смотрела на нее, не пытаясь ни убежать, ни остановить это.
-Я думала, что это пройдет, - сказала Ксения прежде чем ударить снова. – Я до последнего мгновения думала, что это пройдет.
Она поднялась и села, нависая над лежащей на боку Асей. Размахнулась, и снова ударила ее по лицу.
-Нет, - Ксения засмеялась, хватая Асю за плечи и опрокидывая ее на спину, - не пройдет. Сейчас я поняла, что нет. Все зашло слишком далеко. Так далеко, что еще один шаг – и меня больше не останется.
Она нагнулась, приблизив свое лицо к Асиному на расстояние всего нескольких миллиметров.
-Ты хочешь, чтобы я отдала тебе последнее? Я отдам. Потому что…
«Все, что я делаю – я делаю для тебя».
STOP. PLAY
Ася практически не чувствовала боли. Да нет же, чувствовала, еще как чувствовала, но эта боль была не от царапин и не от ударов – она была глубже, много глубже. Эта боль плескалась в зеленых Ксюшиных глазах, которые смотрели на нее так близко. Эта боль взрывалась в висках от услышанных слов.
На секунду ей показалось, что она ощущает все до капельки – все, что чувствует сейчас эта девочка. Да, девочка, потому что никакой взрослой женщины здесь не было, нет. Здесь была та – четырнадцатилетняя – Ксюша, для которой этой любви всегда было много. Всегда было слишком много.
И она знала, что ее много, но не могла заставить себя остановиться – год за годом она вбирала ее в себя все больше и больше, сильнее и сильнее, и год за годом ее сердце разрывалось на ошметки, от невозможности вместить это в себя, от невозможности куда-то это деть.
Ася поняла сейчас, в эту самую секунду, о чем говорила ей Лена: она никогда не поверит. Никогда не поверит, что ее чувство может быть не одиноко, что на ее чувство может найтись другое – не менее сильное. Никогда не поверит, что эту любовь, эту раздирающую на части любовь, можно отдать другому. Отдать без страха, без отчаяния – просто отдать, как огромный подарок, и радоваться, когда этот подарок будет принят.
Потому что много лет она пыталась это сделать. Но любовь не была принята. Она даже не была замечена: не зря, ох, не зря Ася столько времени делала вид, что ничего не понимает. Ксюша отдавала ей свою любовь – как могла, по-детски, по краешку, а она – взрослая, умная женщина – не просто швыряла ее назад как ненужный букет, не просто отвергала ее как нечто грязное – нет, она делала хуже. Она делала вид, что не видит этой любви.
-Ксюша, - вырвалось вдруг у нее громко и больно, - прости меня.
И от этих слов Ксюша словно сошла с ума. Она захохотала прямо в Асино лицо, и рот ее исказился то ли в усмешке, то ли в гримасе боли.
-Простить? – Закричала она, будто выплевывая слова наружу, - простить? Но вы же ни в чем не виноваты! Разве не вы говорили мне, что нужно нести ответственность за свои поступки? Что отдавая что-то человеку, который этого не просил, нужно быть готовым к тому, что он это не примет! Так какого же, к дьяволу, прощения вы сейчас просите?
Да, ей снова было четырнадцать. Эти горящие глаза, эти растрепавшиеся волосы, эта изогнутая нижняя губа – все это было оттуда, издалека, из далекого-далекого прошлого, которое вдруг пришло в их дом – вот так, просто. Пришло и заявило свои права.
«Ты сама выпустила этого дьявола, Сотникова. Ты этого хотела?»
-Я прошу прощения за то, что не могла тогда ответить на твою любовь, - прошептала Ася, - за то, что заставила тебя поверить, что эта любовь ненужная, грязная и приносящая боль. За то, что из-за меня ты решила, что твоя любовь не имеет никакой ценности, и что ее нельзя отдавать пока не попросят. За это. Я прошу прощения.
Ксюшино лицо исказилось еще больше. Казалось, она сейчас снова ее ударит – и не так, как раньше, а изо всех сил, кулаком, разбивая зубы, ломая кости.
-Вы хотите сказать… Что вы знали?
Да. Это был самый страшный вопрос. Вопрос, который Ася не единожды задавала себе бессонными ночами, и на который боялась ответить даже самой себе. Но сейчас… Сейчас эта девочка требовала ответа. И она имела право знать, наконец, правду.
-Да, - сказала Ася вслух, инстинктивно закрывая лицо, - я знала, что ты меня любишь.
STOP. PLAY.
Она знала. Знала. Говоря все эти жуткие и больные слова – знала. Отчитывая ее перед линейкой и всей школой – знала. Рассказывая о том, какой Ксюша будет в будущем – знала. И говоря отцу те страшные, те немыслимые, ужасные слова – знала тоже.