-Привет, Ксюшка.
Она вошла, немедленно споткнулась о деревянную половицу, и фактически обрушилась на стул. Это ласковое «Ксюшка»… Оно всегда сбивало ее с ног.
-Я принесла новую книгу, - быстро пробормотала она. – То есть не совсем новую, но все остальные мы уже перечитали, поэтому…
Анастасия Павловна смотрела на нее терпеливо и ласково, и Ксюша сбилась окончательно. Она просто показала обложку. И удивилась, от чего это Анастасия Павловна вдруг вздрогнула.
«Куприн. Гранатовый браслет».
-Вы не… Не против?
Она только покачала головой, продолжая смотреть пристально и немного удивленно. И Ксюха начала читать.
Из ее губ сами собой лились слова. Она будто рассказывала Анастасии Павловне историю – настоящую, живую историю о княгине Вере Николаевне, о письмах таинственного Г. С. Ж., о медленном и по капле проникающем в тело и душу таинстве любви.
Она дошла до момента, когда муж Веры Николаевны и его брат нашли таинственного отправителя писем, и голос ее стал звучать жестче и звонче.
- Я знаю, что не в силах разлюбить ее никогда... Скажите, князь... предположим, что вам это неприятно... скажите, - что бы вы сделали для того, чтоб оборвать это чувство? Выслать меня в другой город, как сказал Николай Николаевич? Все равно и там так же я буду любить Веру Николаевну, как здесь. Заключить меня в тюрьму? Но и там я найду способ дать ей знать о моем существовании. Остается только одно - смерть... Вы хотите, я приму ее в какой угодно форме.
Ксюха подняла глаза и посмотрела на Анастасию Павловну. А та вдруг сказала:
- Почему я это предчувствовала? Именно этот трагический исход? И что это было: любовь или сумасшествие?
Это было из книги, конечно, из книги, но Ксюху вдруг охватила дрожь. Она боялась снова посмотреть на страницы, боялась опустить взгляд.
- Почем знать, может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая, самоотверженная, истинная любовь, - сказала она.
И Анастасия Павловна продолжила:
- В эту секунду она поняла, что та любовь, о которой мечтает каждая женщина, прошла мимо нее. Она вспомнила слова генерала Аносова о вечной исключительной любви - почти пророческие слова. И, раздвинув в обе стороны волосы на лбу мертвеца, она крепко сжала руками его виски и поцеловала его в холодный, влажный лоб долгим дружеским поцелуем.
- Если случится, что я умру и придет поглядеть на меня какая-нибудь дама, то скажите ей, что у Бетховена самое лучшее произведение Son. N 2, op. 2. Largo Appassionato
Они не отрывали глаз друг от друга. Ксения всем телом подалась вперед, положив руки на все еще открытую книгу. Казалось, достаточно одного дуновения ветра, одного постороннего звука – и она сорвется с места, упадет на колени перед кроватью Анастасии Павловны, и спрячет лицо в ее ладонях.
Но ветра не было, и звуков не было тоже. Между ними скользило волнами тепло – яркое, светлое, его почти можно было осязать, его почти можно было пощупать. Это было словно полет в невесомости – когда из-под ног уходит земля, и от каждого движения ты скользишь куда-то вдаль, глубже и глубже, и никак – совсем никак – не можешь этим управлять.
Ксюша смотрела на нее. Она смотрела на Ксюшу. И Ксюша снова заговорила. Тихо, очень тихо, почти шепотом. С трудом выталкивая из груди и губ слова. Как будто произнося их каждое по отдельности.
-Вот сейчас я покажу вам в нежных звуках жизнь, которая покорно и радостно обрекла себя на мучения, страдания и смерть. Ни страха, ни упрека, ни боли самолюбия я не знал. Я перед тобою – одна молитва: “Да святится имя твое”.
Она говорила наизусть, каждое слово из тех, что много лет острыми шипами впивались в ее сердце. Она говорила не в воздух, не в пространство – она говорила это Анастасии Павловне, и от того вдруг слова наполнялись новым смыслом, новыми звуками, новыми чувствами.
-Помню каждый ваш шаг, каждый жест, каждый звук вашего голоса, и каждый оттенок запаха. Помню каждую секунду, в которую вы позволили находиться рядом. Тихой, печальной грустью овеяны мои воспоминания. Но я не причиню вам горя. Всю боль и беды этого мира я заберу себе, только бы оградить вас от них. Ты для меня – одна надежда: “Да святится имя твое”.
Слова смешались – Куприна, и ее собственные. Исчезло все кругом, растворилось в памяти времени: ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Только она, одна она – как это было всегда, и как всегда будет.
-Ты – моя единственная и последняя любовь. И я не причиню тебе боли. Мое сердце раскрыто перед тобой как алый цветок, впитавший в себя всю свежесть летнего утра, и это сердце никогда не посмеет коснуться тебя. Я для тебя – одно заклятье: “Да святится имя твое”.
Она почувствовала, как застывают ее губы в последнем движении. Это «да святится имя твое» замерло на них, растеклось и застыло. Она смотрела на Анастасию Павловну не ожидая ответа, нет. Ответа и не могло быть – ведь на этих словах книга закончилась, и дальше ничего не было. Она смотрела просто потому, что ей бесконечно остро хотелось продлить навсегда это ощущение, это чувство – чувство бесконечной любви.
А через секунду она заметила, что Анастасия Павловна плачет.
Нет, не плачет, не совсем так – но глаза, ее глаза, они были влажными, и казалось – еще секунда, и эта влага прольется слезами. Ксюша сорвалась с места, одним немыслимым скачком оказалась возле ее кровати, и опустилась на колени.
-Я… - слова замерзли в ее горле. Застыли комком. Анастасия Павловна просто смотрела на нее – и на лбу ее собралась морщинка – такая, будто она очень удивлена. Или поражена. Или…
-Хороший рассказ, правда? – Спросила Ксюша.
-Да, - кивнула Анастасия Павловна. – Очень.
Forvard. Play.
Они вернулись в Краснодар двадцать пятого июля. И этот день стал самым черным из всех за последние годы. Прощались у школы – Анастасию Павловну забирал сын. Он стоял в сторонке, курил и ожидал, когда мать будет готова идти.
-Спасибо тебе, Ксюшка, - сказала Анастасия Павловна. Она все еще привычно опиралась на Ксюшину руку, но обе знали: еще несколько минут, и это закончится. – Спасибо тебе за все.
Ксюшино сердце колотилось под самым горлом. Ей самой впору было бы сейчас схватиться за чью-нибудь руку – потому что крепости ног она уже не очень доверяла.
Сжала губы, сглотнула. Больно было – конечно, как без этого? Так больно, что внутри все органы будто взбесились – сжимались, скручивались в клубок, и сжимались снова.
-До свидания, Анастасия Павловна, - выдавила она.
-Надеюсь, что так, Ксюшка.
Она знала, что будет поцелуй. Знала, что Анастасия Павловна качнется к ней, и коснется губами щеки. Знала, что ее обожжет ее запах, тепло ее кожи. Но она не знала, что в этот раз это будет ТАК сильно.
Анастасия Павловна отстранилась и Ксюша посмотрела на нее. Испуганно, жалко – так, что в ее глазах отразился весь ужас, весь страх перед этим новым расставанием.
Подошел Кирилл, и, отстранив Ксюшу плечом, подхватил мать подмышки.
-Оглянись, - просила про себя Ксюша, глядя вслед их удаляющимся фигурам, - просто оглянись, и я буду знать, что для тебя это тоже что-то значило. Оглянись, и я буду знать, что тебе не все равно. Пожалуйста. Оглянись.
Они скрылись за поворотом, а она все стояла и смотрела. Глотала стекающие по щекам слезы, сжимала кулаки, но не могла заставить себя сдвинуться с места.
-Идем, - чья-то рука схватила ее за предплечье и потащила за собой. – Уйдем отсюда.
Она шла за Леной послушная – будто на поводке, тащила на плече рюкзак, и плакала так горько, будто у нее в один миг отобрали самое ценное и важное, что только может быть в жизни.