-Что произошло?
Ксюша опустила голову.
-То же, что и всегда. Она ушла, я осталась. Конец истории.
Она шмыгнула носом, и запустила ладони в свои волосы, крепко сжимая. Захотелось вдруг сделать себе очень больно.
-Я чуть было опять это не совершила, - добавила она. – Ленка была рядом, и я чуть было не…
-Не что?
-Чуть было не воспользовалась этим.
Джон за ее спиной тяжело вздохнул. Она знала: он думает, как бы выразиться помягче, как снова объяснить ей, что это нормально, что в этом нет ничего страшного. Но проблема была в том, что для нее это нормальным не было.
-Да, она сама мне это предложила, - заговорила Ксюша, не давая ему сказать ни слова. – Да, она хотела этого тоже. Но это неправильно. Выливать свою боль в другого человека таким способом – это отвратительно и гадко. И я так не хочу. Понимаешь? Не с ней. Только не с ней.
-Почему нет? – Джон достал сигареты и сзади потянуло приятным дымом. – Чем она лучше других?
-Тем, что других я просто трахала, когда мне было плохо. И им нравилось это не меньше, чем мне. Но это был просто секс. А Лена…
Ксюша запнулась на полуслове, обернулась и отобрала у Джона сигарету.
-А к Лене ты что-то чувствуешь? – Усмехнулся он. – В этом проблема?
Чувствовала ли она к ней что-то? Да, наверное, и даже наверняка. Она была не просто девушкой на одну ночь – да что там на ночь! На один час. Нет, она была в первую очередь другом. И Ксюша знала: с ней этого делать нельзя.
-Я все равно не понимаю, - продолжил Джон. – Она сама предложила, она хотела этого. Почему нет? Или ты снова включила свои интеллигентские заморочки о том, что страстный, сильный секс – это плохо?
Ксюша поморщилась.
-Нет, дело не в этом. Просто этот способ… Это работает, но это подло. Я словно использую этих женщин, чтобы выразить свою ярость.
-Но им же это нравится.
-Ну и что? Стокгольмский синдром – слышал о таком? Им тоже нравится. Но менее подлым это не становится.
Джон захохотал, откидываясь назад на руках. По его лицу Ксюша поняла: он знает. Знает, почему она говорит именно так, знает, что за этими словами она прячет то важное, о чем говорить не хочет категорически. Знает – и принимает это.
-Детка, - сказал он, отсмеявшись. – Я, конечно, рискую сейчас получить от тебя по полной программе, но все же спрошу. Тебе не кажется, что ты совершила большую ошибку, оставшись здесь?
Еще бы ей не казалось. Особенно в этом состоянии – когда мир рушился на глазах, когда в нем не осталось ничего важного, кроме скрывающейся за поворотом спины. Особенно когда впереди был целый месяц, в который она не сможет ни увидеть, ни услышать, ни дотронуться. Еще как казалось!
-Я думаю, что у меня есть шанс, - сказала Ксюша, - он маленький, но раньше и его не было.
-Шанс на что?
-Шанс на то, чтобы остаться в ее жизни.
Forvard
Она шла домой медленно, едва переставляя ноги. Во-первых, совершенно не было сил – все они ушли на истерику, на жуткий бег неведомо куда, на слезы и боль. Во-вторых, и пожалуй, это было главным, она боялась, что Лена еще не ушла, и придется говорить с ней, смотреть в глаза, что-то объяснять.
Но все вышло совсем не так. Ксюша дошла до дома, толкнула открытую дверь, и почувствовала запах какой-то выпечки. Прикрыла дверь, посмотрела на номер квартиры. Все было верно, номер был правильным, но запахи – они были из какой-то другой жизни, не из ее, не из Ксюшиной.
Лена возилась на кухне, облачившись в Ксюшину адидасовскую футболку, и только плечом дернула приветственно.
-Мой руки и садись, почти все готово, - сказала она.
Ксюша задумчиво почесала затылок, и послушно отправилась в ванную. Оказалось, что Лена с пользой провела все это время: ванна сияла чистотой, кафель сверкал, а в тазу лежали замоченные полотенца и еще какие-то тряпки.
Вернувшись на кухню, Ксюша подошла к Лене и взяла ее за руку. Стоило ей открыть рот, как на губы легла ладонь.
-Нет, - улыбнулась Лена, - мы не станем это обсуждать.
Они смотрели друг на друга – одна ласково, другая удивленно, и молчали. Ксюша растерянно улыбалась. Она скользила взглядом по Лене – такой уютной, такой домашней, такой доброй и ласковой, и думала: «Господи, ну почему я не могу ее полюбить? Почему, господи?».
Stop. Forvard. Play.
-Когда ты поняла, что любишь меня? – Спросила Ася. После того как Ксюша пришла на кухню, замотанная в простыню, и села рядом, прошел уже час. За этот час они толком не поговорили ни о чем – Ксюша боялась спрашивать, Ася боялась отвечать. И вот – набралась смелости и спросила.
Она думала, что Ксюша скажет: «Не помню» или «Не знаю», но она ответила другое.
-Мне было двенадцать. Я шла в школу, кругом была весна, светило солнце и распускались листья на деревьях. И я вдруг подумала: а почему я с такой радостью иду на занятия? Почему вместо того чтобы ныть о раннем подъеме, я улыбаюсь и почти подпрыгиваю?
Ксюша опустила подбородок на ладони и улыбнулась – ласково, почти мечтательно.
-И я поняла, что это потому, что теперь там есть ты. Я вспомнила о тебе, и сердце застучало быстро-быстро. А когда я подумала о том, что целых сорок минут буду сидеть на твоем уроке, смотреть на тебя, и слушать – оно стало стучать еще быстрее.
-И тогда ты поняла, что любишь меня? – Спросила Ася.
-Тогда я почувствовала это. На то чтобы понять, ушло гораздо больше времени, и это было уже не так радостно.
Она вздохнула и потерла пальцами лоб.
-Я боялась, что это что-то извращенное, грязное. Потом стала бояться, что…
Запнулась, помолчала, посмотрела на Асю.
-Расскажи мне, - попросила просто. – Расскажи, как это было для тебя.
Как это было для нее? Ася не знала, что ответить. Не говорить же, в самом деле, о том, как смешивалось в груди несколько разных – и очень странных! – чувств. О том, как нежность к этой девочке вдруг сменялась ненавистью. Не говорить же о том, сколько сигарет было выкурено после Ксюшиных выступлений и сколько нервов истрачено навсегда, без возможности восстановления.
-Ты хочешь правды? – Спросила она, решившись. – Я боюсь, что она тебе не понравится.
-Знаю, - кивнула Ксюша. – Но я это переживу.
Ася вздохнула, и покосилась на батарею. Жутко хотелось курить, но она понимала: делать это сейчас, при Ксюше, было бы просто подло.
Она раз за разом размыкала губы, пытаясь начать говорить, и не могла. Этот внимательный взгляд зеленых глаз, этот доносящийся, еле слышный запах волос, эти руки, опирающиеся на столешницу – все это сбивало с толку, и не давало сказать ни слова.
Да и как сказать? Она знала, что не сможет объяснить, не сможет выразить в каких-то словах все те чувства, что были прожиты за долгих двадцать лет. Сказать «любила»? Это будет неправдой. Сказать «люблю»? Но Ксюша не поверит, как не верила ей никогда.
И она начала лгать.
-Ты очень раздражала меня в школе, - сказала, с трудом выталкивая слова. – Ты одна приносила столько неприятностей, сколько все остальные ученики вместе взятые.
Она увидела, как Ксюша вспыхивает глазами ей навстречу, и поняла: да. Это именно оно. То, что она так хочет услышать.
-Когда ты стала дружить с Завадской – я была счастлива, потому что она забрала на себя большую часть твоих выходок, и мне стало полегче.
Она ненавидела себя, говоря это. Ненавидела так, что, казалось, одно движение рук – и она с удовольствием вцепится сама себе в горло и сожмет руки. Но что-то внутри нее говорило: «ты все делаешь правильно». И она продолжала говорить. О том, какими ненужными и глупыми были Ксюшины чувства, о том, какой нелепицей они казались. О том, сколько крови она у нее выпила, и сколько нервов сожгла.