Лиа Снежная
Плед. Книга 1
Глава 1. Дыхание без боли
Последнее, что я помнила из своей прошлой жизни — это въевшийся в подкорку запах хлорки, больничный подоконник с чахлым алоэ и мерный, раздражающий писк кардиомонитора. Рак съел мои лёгкие к шестидесяти шести годам. Каждый вдох давался с боем, будто я пыталась дышать жидким стеклом. В ту ноябрьскую ночь я закрыла глаза с единственной мыслью: «Господи, пусть это наконец закончится».
Кончилось.
Я резко распахнула глаза и судорожно, до предела втянула в себя воздух.
Мои лёгкие раскрылись легко, мощно, без привычного удушливого хрипа и боли. Воздух вокруг был пронзительно холодным, сырым, с густым запахом печного дыма, старой соломы и прелой овчины.
Я лежала на боку, уткнувшись лицом в жесткую, колючую ткань. Рядом кто-то тихо, жалобно всхлипывал.
— Ксюша... Сестричка, ну очнись, пожалуйста, — раздался совсем близко тоненький детский голосок. — Водички попей. Я свежей принесла, с колодца. Там лёд плавает... Ксюшенька...
Я подняла руку, собираясь потереть глаза, и замерла. Это была не моя рука. Вместо узловатых, покрытых пигментными пятнами пальцев пожилой женщины я увидела тонкое, девичье запястье. Кожа была серой от недоедания, ногти обломаны, на ладонях — загрубевшие мозоли от тяжелой работы. Но это были руки молодой девушки!
Я резко села на жесткой лежанке. Голова сильно закружилась от голода, но тело послушалось — легко, гибко, без привычного старческого треска в суставах.
— Живая! — пискнул маленький голос.
Рядом со мной на коленях стояла девочка лет пяти. Прозрачная, худенькая, с огромными испуганными глазами на бледном личишке. На ней было надето какое-то немыслимое рубище, перешитое из огромного мужского кафтана, подпоясанное обрывком веревки. Ребёнок дрожал от холода, прижимая к груди щербатую глиняную кружку с водой.
В моей голове с шумом, словно лавина, пронеслись чужие воспоминания. Это тело принадлежало Ксении. Ей было всего семнадцать. Год назад от надсады на лесозаготовках умер наш отец. Месяц назад слегла мама. А три дня назад сама Ксения, промерзнув на речке во время стирки, свалилась в беспамятстве с тяжелой горячкой.
«Я в чужом теле. В глуши. Магии нет. Денег нет. Есть голодный ребёнок», — четко, без паники зафиксировал мой взрослый разум. 66 лет жизни научили меня главному: если ты дышишь и не чувствуешь боли — ты уже выиграла главный приз. С остальным можно разобраться.
— Живая я, Уля. Живая, маленькая, — хрипло сказала я. Голос прозвучал чуждо, высоко, но в нём звенела уверенность взрослой женщины.
Я взяла кружку из рук сестрёнки. Пальцы обожгло ледяной водой. Сделав несколько жадных глотков, я огляделась.
Изба была страшной. Покосившиеся углы, закопчённые бревна, сквозь паклю в пазах гулял морозный сквозняк. Настоящая, первобытная нищета, где бедность означает скорую смерть от голода или холода.
С большой бревенчатой печи раздался тяжелый, натужный кашель. Кашляли долго, со свистом в груди. Я вздрогнула — слишком хорошо знала этот звук. Так звучит угасание.
— Ксюша?.. — раздался сверху слабый, надтреснутый голос. — Доченька... Очнулась? Слава Богу... А я уж думала, обеих вас сиротами оставлю...
Я подошла к печи. На старом матрасе, набитом соломой, лежала женщина. Лицо — желтое, обтянутое кожей, губы сухие, в глазах — смертная тоска и вина. Это была моя новая мама, Василиса. Ей не было и сорока, но выглядела она как измученная старуха.
Я протянула руку и коснулась её лба. Горячий, как уголь. За занавеской печи стояла миска — там плавали две сморщенные, размером с грецкий орех, гнилые картофелины. И всё. Наши запасы еды на пороге зимы.
— Мама, лежи. Не разговаривай, силы береги, — я поправила на ней лоскутное одеяло, из которого во все стороны лезла серая грязная вата. — Я сейчас. Я что-нибудь придумаю.
— Чего тут думать, дочка... — тихо прохрипела Василиса, закрывая глаза. — Корову угнали за долги... Зерна нет. Староста вчера приходил. Говорил, Ульяну в город надо отдавать, в услужение к купцу. Там хоть кормить будут... А меня на погост... Не сдюжим мы, Ксюша. Зима на носу.
Уля, услышав про город и купца, тихонько заскулила и вцепилась в подол моей юбки.
Внутри моей шестидесятишестилетней души закипела глухая, упрямая злость. Отдать пятилетнего ребёнка в кабалу? Сложить лапки и ждать смерти на соломе? Ну уж нет. Я сама умирала в больничной палате, зная, что ничего нельзя изменить. Но здесь моё новое тело было здоровым. Руки и ноги двигались.
— Никого мы отдавать не будем, — отрезала я, погладив Улю по растрепанным волосам. — Слышишь, Улька? Не бойся. Я с тобой.