Мама Василиса тяжело дышала, вцепившись тонкими пальцами в жесткую овчину отцовского тулупа. Её глаза, расширенные от ужаса, метались от меня к мешкам в углу. На лбу выступил холодный пот. Для неё, измученной болезнью и мыслями о скорой смерти, такое внезапное богатство посреди пустой избы выглядело не благословением, а страшным знамением. В деревне просто так мешки с мукой не появляются. Либо староста пришёл забирать последнее, либо случилось что-то криминальное.
— Мама, тихо, тихо, — я поспешно отложила в сторону свою недоеденную лепёшку, вытерла руки о подол юбки и быстро подошла к печи. — Успокойся, родная. Никто нас не выгоняет. И староста тут близко не стоял. Это наше добро. Честно заработанное.
Я аккуратно взяла её за дрожащие, горячие ладони. Они были сухими, шершавыми, как старая бумага.
Василиса уставилась на меня, переводя дыхание. На её губах запеклась сухая корочка. — Наше?.. Ксюшка, да откуда же? Два мешка муки… Крупа… Ткань синяя, дорогая, господская… Откуда у нас такие деньги? Батюшка твой за всю жизнь столько разом в дом не приносил! Неужто… неужто украла где? Грех-то какой! Нас же под суд, дочка!
Она попыталась приподняться, но слабость тут же подкосила её, и мама со стоном откинулась назад на соломенный матрас. Уля, испугавшись маминого крика, робко подошла к печи и прижалась лицом к моим коленям, пряча в кулачке остаток своей ржаной лепёшки.
— Ну какой грех, мама? Посмотри на меня, — я заглянула ей прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю уверенность своего шестидесятишестилетнего опыта. — Я сегодня утром ходила к амбарам. К телеге дядьки Тихона-старьевщика. Помнишь, я тебе ночью одеяло соткала, пушистое, из помпонов?
Мама медленно моргнула, вспоминая свой тяжелый ночной бред. — Одеяло?.. Помню… Будто облако серое. Тёплое такое… А где оно? На мне сейчас отцов тулуп…
— Так я это одеяло Тихону и отнесла, — спокойно, размеренно объясняла я, поглаживая её по руке. — Он как увидел его, так у него глаза из орбит полезли. Пытался сначала за бесценок забрать, полмешка муки давал. Да только меня не проведёшь. Я цену вещи знаю. Торговалась с ним, пока он все эти три мешка на телегу не погрузил, да ещё и саржу синюю сверху на рубахи нам отдал. Сам сюда на повозке всё довёз и в избу затащил. Всё честно, мама. Обмен это. Наше ремесло нас и накормило.
Василиса слушала меня, приоткрыв рот. В её глазах дикий ужас медленно сменялся полным, абсолютным непониманием. Разум её деревенской жизни никак не вмещал мысль, что за кусок шерсти, пусть и необычно сделанный, городской перекупщик выложил столько припасов.
— За одеяло?.. — переспросила она шёпотом, словно пробовала это слово на вкус. — За серую овчину, что в ларе гнила?.. Три мешка?..
— Три мешка, матушка, — улыбнулась я, чувствуя, как Уля за моей спиной усердно закивала головой, подтверждая мои слова. — И это только начало. Тихон сказал, если в городе господам вещь приглянется, он через месяц вернётся, ещё просить будет. Так что ты лежи, поправляйся. Голод нам больше не грозит. Вот, на, попробуй.
Я повернулась, взяла со стола вторую, целую ржаную лепёшку, которая ещё сохраняла слабое печное тепло. Отломила от неё мягкий, плотный край и протянула маме.
Василиса несмело взяла серый кусочек. Поднесла к лицу, шумно вдохнула запах свежего печёного теста и, зажмурившись, откусила. На её измождённом лице появилось такое выражение, какое бывает у людей, спасшихся после страшного крушения. Она жевала медленно, со слезами на глазах, смакуя каждую крошку грубого, пресного ржаного хлеба.
— Хлебушек… — прошептала она, с трудом сглотнув. — Настоящий… Господи, слава Тебе. Не дала дочерям моим с голоду помереть…
Пока мама медленно доедала свой кусочек, я огляделась по сторонам. Радость от сытости понемногу угасала перед новой, куда более суровой проблемой. В избе становилось по-настоящему холодно. Пресные лепёшки мы испекли, но огонь из старых щепок и сломанных грабель прогорел окончательно. Из щелей между брёвнами уже откровенно тянуло ледяным сквозняком. На дворе подбирался полдень, снег на улице повалил сильнее, засыпая маленькое оконце.
Тело Ксении, хоть и получило первые калории, всё ещё оставалось слабым, и от наступающего холода у меня внутри начали цыпки по коже бегать. Без дров избушка остынет до основания к вечеру. А у меня на печи лежит едва оправившаяся от лихорадки женщина и пятилетний ребёнок. Мешки с мукой нас от голода спасли, но от стужи они не защитят.