Я опустила топор. Посмотрела на конструкцию верстака внимательнее. Столешница крепилась к тяжелым деревянным ножкам с помощью толстых деревянных нагелей — шкантов, вбитых сверху. От времени и сырости клей, если он там и был, давно высох. Доски просто лежали на пазах.
Я перевернула топор обухом вниз. Наставила лезвие прямо в щель между массивной ножкой и верхней дубовой доской. И со всей силы, какую только смогла выжать из своего худого плеча, ударила по обуху тяжелым камнем-валуном, который лежал у порога сарая для гнёта.
Тук! — глухо отозвалось дерево.
Тук!
На третий удар щель между досками расширилась. Старый дубовый шкант с треском лопнул. Конец широкой, тяжелой доски приподнялся. Я отбросила камень, ухватилась за край плахи обеими руками и, упершись ногами в земляной пол, потянула её вверх.
Дерево стонало, рвалось, но поддалось. Огромная, тяжелая дубовая доска длиной метра два с глухим стуком упала на землю.
Я стояла над ней, тяжело дыша, а изо рта валился густой белый пар. Руки тряслись, ладони горели от лопнувших мозолей, но внутри меня ликовала взрослая, расчетливая женщина. Мы добыли дуб. Настоящий, сухой дуб, который будет держать печь до самого утра.
Я подошла к деревянной раме, утыканной гвоздями, и провела пальцем по сосновой перекладине. Сырья в ларе оставалось еще много, но для новой вещи мне нужны были узоры. Просто серый плед Тихон уже забрал. Второй должен быть таким, чтобы затмить первый.
Глава 9. Белые нити и луковая шелуха
В избе наконец-то стало тепло. Тяжёлый дубовый брус горел в печи медленно, с утробным, сытым гулом, отдавая кирпичной кладке ровный и плотный жар. Воздух прогрелся, пахло сухим деревом и остатками ржаных лепёшек. Мама Василиса спала глубоко, без прежнего лихорадочного метания, укутанная в тяжёлый отцовский тулуп. Уля, разомлев от тепла и полной миски похлёбки, свернулась калачиком на лавке у печи и тихонько сопела.
Я сидела у стола под тусклым светом коптилки. Мои руки Ксении гудели от усталости, ладони после борьбы с дубовой доской саднили, но взрослый разум Анны не давал расслабиться. У нас шла вторая из четырнадцати подаренных старостой суток. Время текло быстро.
Перед нашими мешками с мукой на рогожке лежала новая охапка овечьей шерсти, которую я притащила из сарая. На этот раз я выбирала её из ларя особенно тщательно. Среди привычных серых и бурых комков мне попалось несколько больших, удивительно чистых кусков абсолютно белой шерсти от весенней ярочки. В полумраке избы она отливала мягким, жемчужным блеском.
— Просто серый плед Тихон уже увёз в город, — размышляла я, перебирая пальцами упругие волокна. — Второй раз серой однотонной тряпкой его не удивишь. Нужна изюминка. Если пустить по краям пледа широкую белую кайму, а в середине выткать серые и белые квадраты в шахматном порядке... Это будет не просто одеяло. Это будет вещь для богатого купеческого дома.
Но для контраста мне нужен был ещё один цвет. Тёмно-серый и белый — хорошо, но слишком просто. Хотелось добавить живого, тёплого оттенка. Красок в этой нищей избе, конечно, не водилось. Зато под навесом у печи, в старом холщовом мешочке, сиротливо звенела сухая луковая шелуха. Её собирали ещё с прошлого года, когда отец был жив и в огороде рос хороший лук. Местные бабы красили ею яйца к весенним праздникам, но я-то знала, какой глубокий, насыщенный рыже-коричневый цвет она может дать шерсти, если правильно её выварить.
Я тихонько встала, стараясь не скрипеть половицами, подошла к печи и заглянула в чугунок. Вода ещё оставалась тёплой. Я высыпала всю луковую шелуху прямо в чугунок, долив колодезной воды до самого края, и аккуратно придвинула его кочергой ближе к тлеющим дубовым углям. Пусть томится до утра, набирает цвет.
Всю следующую половину ночи я посвятила самой нудной, но важной работе — подготовке белой шерсти. Прялки не было, поэтому я снова действовала по уже проверенному методу лума. Я брала пушистый кусок чистой ярочки, аккуратно растягивала его пальцами в длинную, ровную ленту толщиной в палец. Затем, слегка смочив ладони тёплой водой, с силой катала эту пасму по своему колену. Шерстинки цеплялись друг за друга, скручиваясь в плотную, объёмную ровницу. Каждое движение отзывалось тупой болью в уставших мышцах, но я не останавливалась. На свет рождались ровные, мягкие белые жгуты, похожие на пушистые зимние канаты.
К рассвету у меня на столе лежала приличная горка готовых белых нитей.