— Пора, Улька. Неси нож.
Девчушка мигом сорвалась с места и притащила со стола отцовский нож. Я предварительно наточила его о плоский сланец так, что лезвие могло легко срезать волос на руке. Лучина в коптилке тускло освещала металл.
Я сделала глубокий вдох, унимая лёгкую дрожь в пальцах. Это был самый опасный момент. В технике лума один неверный шаг, одно слишком глубокое движение ножа — и ты перережешь две нижние нити основы. Тогда всё полотно, весь этот шестидневный адский труд просто рассыплется на кучу бесполезных грязных обрезков. Мой жизненный опыт требовал абсолютной точности.
Я прижала лезвие между двумя узелками на стыке белой и серой шерсти.
Хрусь.
Плотные жгуты ровницы с тихим хлопком разошлись в стороны. Белые шерстинки мгновенно освободились от натяжения, начали пушиться, скручиваться и на глазах превращаться в объёмный мягкий шарик.
Я повела нож дальше. Шаг за шагом, миллиметр за миллиметром. Изба наполнилась сухим, глухим шуршанием разрезаемой шерсти. По полу полетел лёгкий овечий пух.
— Ой… — выдохнула мама с печи, прижав ладони к губам.
Там, где проходило моё лезвие, плоская и жёсткая шерстяная сетка оживала. Серые квадраты поднимались густым плотным мехом, а центральное рыжее солнце превращалось в настоящее пушистое пламя. Цвета смешивались на стыках, создавая мягкие, плавные переходы. Вещь получалась не просто тёплой — она выглядела дорогой и необычной.
Срезав последний узел с углового гвоздя, я подхватила плед. Он тяжело, весомо упал мне на руки, обдав живым теплом. С обратной стороны была ровная крепкая сетка-основа, а с лицевой — буйство пушистых цветных помпонов.
Я расправила его на большом деревянном столе. Уля тут же подбежала и уткнулась лицом прямо в рыжую середину, шумно вдыхая запах чистой шерсти.
— Ксюшка… как же это? — Василиса медленно сползла с печи, подошла к столу и дрожащими пальцами коснулась узора. — Да за такую красоту… Еремей же её из рук не выпустит.
— Не выпустит, мама, — спокойно ответила я. — Поэтому Еремей её не увидит.
Я аккуратно сложила плед и завернула его в чистую рогожу. Затем туго перевязала свёрток бечёвкой.
Шёл седьмой день нашей отсрочки. До возвращения старосты оставалась ровно неделя.
— Завтра на рассвете я ухожу на уездный тракт, — сказала я, затягивая последний узел. — Пойду на постоялый двор к кабатчику Прохору. Этот плед должен превратиться в серебряные монеты. Только серебро спасёт нас от долга.
Мама испуганно перекрестилась, а Уля крепко прижалась к моему боку.
Впереди ждала зимняя дорога через лес. Но отступать мне было уже некуда.
Глава 12. Лесная тропа и запах волчьей сырости
Рассвет седьмого дня едва брезжил сквозь тяжёлые, налитые снегом тучи, когда я затянула на талии старую отцовскую верёвку поверх дырявой серой свитки. Под неё, прямо к телу, я надёжно спрятала отцовский нож в деревянных ножнах. Огромный свёрток с цветным пледом, укутанный в рогожу, я пристроила за спиной, завязав лямки крест-накрест на груди. Вещь была лёгкой, но объёмной, из-за чего я казалась себе неуклюжим горбатым жуком.
В избе было тихо и тепло — дубовая плаха от верстака ещё дышала в печи густым, малиновым жаром. Мама Василиса сидела на лавке у окна, бледная, с прижатыми к груди руками. В её глазах застыл глухой, вековой страх крестьянки, отпускающей дочь в неизвестность.
— Ксюша… — прошептала она, и губы её задрожали. — Одумайся, дочка. Три версты через глухой высел до тракта. Мороз-то ладно, а ну как волки? Или люди лихие у кабака перейдут дорогу? Отдай ты плед Еремею, пусть избу забирает, уйдём в город, в приживалки…
— Не уйдём, мама, — я подошла к ней, наклонилась и крепко поцеловала в холодную щёку. — В приживалках нас с Улькой через год на улицу выкинут. Живите тихо, дверь изнутри на засов заприте и никому не открывайте, пока я трижды в косяк не постучу. Уля, слушайся маму.
Малышка, сидевшая на печи, шмыгнула носом и усердно закивала, кутаясь в отцовский тулуп.
Я шагнула за порог.
Холодный морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив лёгкие Ксении сжаться. Я судорожно вздохнула. Шестьдесят шесть лет прежней жизни приучили меня к асфальту и теплу, но это молодое тело, хоть и было истощено, обладало упрямой крестьянской выносливостью. Поправив шерстяной платок, я двинулась по узкой заснеженной тропинке, ведущей мимо последних деревенских изб в сторону леса.