Я обула старые, стоптанные поршни — кожаную обувь, похожую на лапти, накинула на плечи дырявую серую свитку и вышла на крыльцо.
Воздух снаружи обжёг лицо. Деревня Глуховка полностью оправдывала своё название. Два десятка серых, вросших в землю изб вдоль грязной, скованной первыми заморозками дороги. Вокруг — глухая, темная стена хвойного леса. Небо висело низко, свинцовое, тяжелое. Скоро повалит снег.
Я дошла до старого сарая, который когда-то принадлежал отцу. Дверь держалась на одной кожаной петле. Внутри пахло сухой травой и заброшенностью. Я принялась осматривать углы. Отец Ксении был работящим мужиком, не мог он оставить семью совсем ни с чем.
В самом углу, под ворохом старой соломы, мои пальцы наткнулись на деревянный ларь. Я с трудностями откинула тяжелую крышку и замерла.
Там не было зерна. Там не было муки. Весь огромный ящик доверху был забит грязной, свалявшейся, нечесаной овечьей шерстью. Серые, бурые, белые клочья. Отец состриг её перед тем, как скотину забрали за долги. Продать не успел. В таком виде — с репьями и грязью — этот мусор никто бы не купил. На пряжу пустить тоже нельзя: прялку у нас отобрали.
Для любого местного жителя этот ларь был полн бесполезного хлама. Но для меня, которая последние десять лет прошлой жизни спасалась от одиночества рамным ткачеством, это выглядело как путевка в жизнь.
Я запустила руки в шерсть. Натуральная, жирная, очень плотная. Если её отмыть, вычесать... Прялка не нужна. Спицы не нужна. Ткацкий станок не нужен.
«Нужен квадрат, гвозди и топор», — пронеслось в моей голове.
Я выпрямилась. В моих девичьих глазах, минуту назад полных растерянности, загорелся холодный, расчетливый огонек взрослой женщины, которая точно знает, что делать.
Глава 2. Запах овчины и мозоли
Первым делом я вернулась в избу, таща в охапке огромный, тяжелый клок серой шерсти из отцовского ларя. Изба встретила меня сыростью и тишиной. Уля сидела на полу у остывающей печи, пытаясь согреть ладошки собственным дыханием. Заметив меня с ворохом грязных колтунов, она испуганно захлопала ресницами. — Ксюша, зачем тебе эта грязь? Мама говорит, её только выкинуть… она невкусная, — тихонько пролепетала сестрёнка.
— Мама сейчас болеет и многого не знает, — я ласково щелкнула её по курносому носу, аккуратно сваливая шерсть на чистую рогожку. — Из этой грязи, Улька, мы с тобой сделаем такое чудо, что даже у старосты челюсть отвиснет. Поможешь мне? Она же тёплая, чувствуешь?
Девчушка усердно закивала. Назначив её «главной по выковыриванию репьев», я принялась за дело. Шерсть была в ужасном состоянии: свалявшаяся, в навозных корках, густо пересыпанная сухой травой и колючками. Жизненный опыт подсказывал мне — мыть её в ледяной речке в моём нынешнем, едва оправившемся от лихорадки теле, было бы чистым самоубийством. Слягу с воспалением лёгких — и девчонки точно погибнут.
Я натаскала из колодца ведра три воды, растопила печь последними сухими поленьями и нагрела её в огромном чугуне. Мыла в доме не было, зато в углу стояла кадушка с древесной золой. Настоящий сиротский щелок! Я залила золу кипятком, процедила и опустила туда первую порцию шерсти. Овечий жир — ланолин — поддался неохотно, пуская по избе густой, специфический запах хлева.
Три дня! Ровно три дня у нас ушло только на то, чтобы перемыть этот ларь. Пальцы у меня пошли трещинами, кожа шелушилась от золы, а ногти я обломала под корень. Мы с Улей раскладывали чистые, влажные клочья на печи, на лавках, на подоконниках. Изба превратилась в одно большое шерстяное облако. Когда сырье высохло, оно стало бело-серым, пружинящим и удивительно мягким.
Но прялки-то в доме не было! Её староста зафиксировал в счёт долга ещё летом вместе с коровой. Да если бы и была — прясть я толком не умела, в моём прошлом мире нитки покупали в магазинах.
«Ну и ладно, обойдемся без ниток», — упрямо подумала я.
Для техники лума — рамного ткачества — классическая тонкая нить и не нужна. Нужен толстый жгут. Я садилась на лавку, брала в руки пушистый кусок вычесанной шерсти и начинала аккуратно вытягивать из него длинную пасму — толстую, в палец толщиной ленту. Ладони у Ксении были шершавыми, и шерсть цеплялась за кожу, путалась. Тогда я вспомнила старый бабушкин секрет: слегка смачивала ладони обычной водой, зажимала шерстяную ленту между ладонями и с силой катала её по колену. Шерстинки сцеплялись между собой, превращаясь в плотную, пушистую ровницу. Работа шла медленно. К концу дня у меня на колене горел синяк, а руки ломило так, будто я вагоны разгружала. Семнадцатилетнее тело Ксении, истощённое голодом, плакало от усталости, но мой волевой разум упрямо гнал его вперед.